Времена описывают

На открывшейся 5 декабря в Москве книжной ярмарке non/fictio№27 Weekend собрал свой список главных новинок документальной прозы о прошлом людей и стран.

Текст: Владимир Максаков

Егор Зернов «Овидий-роман»

«Новое литературное обозрение»

Как бы исторический роман. Овидий становится этаким архетипом поэта — оцените иронию по поводу Овидиева современника Вергилия у Данте,— первооткрывателем римской традиции на берегах Черного моря, путешественником не только между пространствами, но и между временами. «Роман» — весьма условное определение для настоящей инвентаризации множества способов и стилей письма. Кажется, что конечная цель этого брутфорса, перебора всех возможных комбинаций,— поиск универсального и, конечно, невозможного поэтического языка. Желание найти его — метафора творчества вообще, в том числе и для исторического романа. Каждый новый виток этой бесконечной спирали так или иначе учитывает предыдущий. Автор на свой лад бережно сохраняет традицию в лучшем смысле слова.

Алексей Иванов «Невьянская башня»

«Альпина.Проза»

Новая книга одного из главных исторических романистов России. Место действия привычное — Урал, время — уже не совсем: постпетровская эпоха. Страна и люди пытаются прийти в себя от потрясений и ответить на очередной русский вопрос: куда же двигаться дальше? А вот действие — ивановское в лучшем смысле слова: гремучая, будто сделанная на том самом Невьянском заводе, где завелся бес (как реакция на петровские реформы?), смесь истории, мистики и, конечно, крепкой драмы. Вроде бы вечно падающая башня как символ происходящего: «когда прекрасное нерасторжимо с беспощадным», этажи как исторические эпохи, растущие друг на другом. Алексей Иванов — исторический презентист в лучшем смысле слова: в его новом романе как будто слишком много общего с современной Россией, но это и напоминание о вечных темах русской литературы.

Федор Кандыба «Я был убит под Вязьмой»

Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге

Роман, вернувшийся в буквальном смысле слова из небытия — и едва ли не самый важный художественный текст к 80-летию Победы. Автор прошел фронт, плен и оккупацию и написал об этом по горячим следам. Сегодня его книгу можно было бы назвать автофикшеном, если бы она не ломала жанровые рамки. Даже удивительно, что ее чуть было не издали в 1944 году — помешали откровенность и непонимание, по какому разряду провести такой текст. В какой-то момент кажется, что пережитые бедствия делают бессмысленным человеческое существование. Единственное, за что остается держаться,— жизнь как она есть.

Пол Линч «Благодать»

Перевод: Шаши Мартынова
«Азбука»

В переводе на русский — главный исторический роман ирландского лауреата «Букера». Середина XIX века, великий голод, девочку-подростка Грейс (ту самую «Благодать») переодевают в мальчика и выгоняют из дома в поисках работы и пропитания. Звучит как начало то ли плутовского романа, то ли горькой иронии по поводу романа воспитания, но в обоих случаях перед нами нечто гораздо более сложное. Страшная власть всегда остающейся в тени истории обрекает людей на голод и скитания. Для автора она служит возможностью еще раз подумать о вере, изгнании и возвращении. Тенденция современного романа: в строгом смысле никаких исторических событий не происходит, но прошлое странным (а иногда и страшным) образом имеет власть над нами. Добавьте к этому мистику самого волшебного острова в Европе — и получите колдовскую по силе воздействия прозу.

Гэвин Маккри «Сестры Мао»

Перевод: Владислав Федюшин
«РИПОЛ классик»

Две революции — культурная в Китае и сексуальная в Европе — идут рука об руку. Связывает их фигура Мао, «Великого кормчего» (в том числе и в ироническом переосмыслении Энди Уорхола). При всей несравнимости революций судьба отдельного человека трагична всегда. Даже если готовящие арт-нападение на театр в лондонском Вест-Энде девушки совсем ничего не знают о том, что происходит в Китае,— и наоборот. Смелое и в лучшем смысле политизированное размышление о женщине в середине XX века — и феминизме. Западные критики писали, что это книга о том, что политика всегда личное дело. В переводе на русский она читается иначе — политика как напоминание о разорванных связях.

Эндрю Миллер «Земля под снегом»

Перевод: Леонид Мотылев
Corpus

Две семьи в провинциальной Англии начала 1960-х годов — врача и фермера: вроде бы мелкие дела за месяц до Рождества и после, жены в семьях беременны и в какой-то момент решают на время уйти из дома... Однако внутри как бы семейного романа (забегая вперед: читатель надеется на хеппи-энд) зреет что-то гораздо более трагическое, чем привычные бытовые неурядицы. Напряжение между формой (идиллический пейзаж) и содержанием (драма), конечно, неслучайно — и отражает другое, между тем, что общество позволяет себе сказать и о чем оно молчит. И главное, к чему это молчание приводит. Зоной контакта настоящего и прошлого становится читательское воображение, а не внутренний мир героев и не авторское повествование. Границы исторической памяти проницаемы, причем иногда совсем неожиданным образом. Само название, «Земля под снегом», тоже метафора — многочисленных слоев, под которыми покоится историческая память. И докопаться до глубины в начале шестидесятых невозможно даже в благополучной Англии. Вывод прост: забвение того, что еще как следует не вспомнено, непроговоренное прошлое, ненаписанная история, непроработанные травмы в буквальном смысле слова убивают наших детей.

Хавьер Серкас «Солдаты Саламина»

Перевод: Дарья СиницынаИздательство Ивана Лимбаха

Журналист (он же писатель-неудачник) начинает собственное расследование таинственной истории спасения в самом конце Гражданской войны в Испании: правого интеллектуала расстреливают уходящие коммунисты, но он выживает. Довольно быстро все нити обрываются, и главный герой начинает писать собственную версию произошедшего. Небольшое, но очень увлекательное и важное повествование о том, как в тексте сплетаются историческая реальность и историческое воображаемое. Точку в гражданской войне ставит каждый из нас, когда символически хоронит своего последнего солдата.

Сьюзен Сонтаг «Отчет»

Перевод: Светлана Силакова, Вера Соломахина
Ad Marginem

Сборник как бы исторических рассказов (ибо главное в них — размышление о современности как истории), принадлежащих перу подруги Бродского и одной из главных интеллектуалок рубежа веков. Уместна метафора разбитого зеркала: в привычном смысле слова «отразить» общество уже не получается, ведь реальность слишком фрагментирована, и осколки выхватывают только какие-то ее части. (Да и зеркала бьют в сильных чувствах.) Подобно осколкам, тексты Сьюзен Сонтаг остры и надолго врезаются в память. Размышление об одном из истоков современного общества, скорее разметка местности, чем поиск выхода.

Ричард Флэнаган «Узкая дорога на дальний север»

Перевод: Владимир Мисюченко
«Эксмо»

Еще один роман, получивший «Букера», об исторической памяти, войне и любви — золотая середина между «Английским пациентом» и «Мостом через реку Квай» (наверно, все военные сюжеты в какой-то мере похожи — даром что этот основан на реальных событиях). Пожилой хирург вспоминает свою жизнь, где было место любовной связи с женой его дяди, войнам и плену, работе на строительстве Бирманской железной дороги. Направленность назад почти терапевтическая: мы знаем, что с течением лет жизнь у героя так и не наладилась (горькая ирония: врач не может себя вылечить), а главное его чувство — вина перед теми, кому он не смог помочь. Конечно, никаких ответов в прошлом не найти, но рассказывание истории помогает облегчить душу. Для русского читателя это почти незнакомый эпизод войны, а для автора книги — и сравнение двух постколониальных дискурсов: Австралии (откуда он сам родом) и Японии (название — из стихотворения Мацуо Басё). Напоминание о том, что любая власть зависит от тех, кто ей подчиняется.

Чарльз Фрейзер «Холодная гора»

Перевод: Ирина Тогоева
Inspiria

Главный современный роман о главной американской войне — Гражданской. Сюжет прост до узнаваемости: после ранения солдат держит путь домой, пока его сестра пытается хоть как-то справиться с хозяйством. Действие происходит на фоне красот природы и размышлений о выборе между войной и миром. Грустная ирония: Гражданская война в США — одна из первых современных, и автор среди прочего исследует, как она вторгается в то, что до этого было миром. Черта между ними намечена пунктиром, и война грозит захватить все больше. Впрочем, мерцающая граница проницаема в обе стороны, и дезертирство вдруг может обернуться подвигом — сохранением в себе человека.

Кент Харуф «Вечер»

Перевод: Ксения Чистопольская
«Дом историй»

Вымышленный и тем не менее прекрасно узнаваемый город Холт в штате Колорадо. Героев связывает между собой школьная учительница, как будто ответственная за отношения между поколениями, за отъезды и возвращения, рождения и смерти. А другой учитель — историк с фамилией, отсылающей к легенде американской музыке Вуди Гатри,— кажется, подсознательно хочет стать летописцем городка, где у каждой семьи свои трудности, но маленький мир словно уравновешивает их. Люди обыкновенны, повествование не приукрашено, но тем сильнее чувство присутствия. Авторское внимание к персонажам помогает нам увидеть неброскую красоту городка на равнине и дарит тихую надежду на настоящее.

Чжан Лин «Одинокая ласточка»

Перевод: Ольга Кремлина
«Фантом Пресс»

На первый взгляд кажется, что это роман о любви на фоне войны, причем одной из самых жестоких: то, что в России знают как японо-китайскую войну, в самом Китае называют войной сопротивления китайского народа японской агрессии — речь о событиях 1937–1945 годов. Девушка-китаянка и трое мужчин ее жизни — друг детства, которому приходится стать ее мужем, американский пастор-врач, берущий ее под опеку, и американский инструктор-техник по вооружению, ее возлюбленный,— рассказывают, каждый на свой лад, о событиях прошлого. Правда, голосами облечены только мужчины, к тому же по-своему переименовывающие девушку: смена имен в Китае — обычное явление, но здесь это — грустная ирония (автор — женщина) по поводу гендерного неравноправия и соревнования мужских и женских нарративов. Бок о бок против японцев сражаются китайцы и американцы — и даже служебные собаки. И здесь есть парадокс деколонизации, ведь китайская девушка впервые осознает себя свободной, столкнувшись с западной модерной культурой — и с ее жутковатым отражением в виде японских захватчиков.