Ну да, зверь твой, нежный и ласковый…

Конкурс проводят школа «Хороший текст» и myweekend.ru. Здесь можно увидеть список победителей февраля. А здесь — финалистов марта.

Текст: Чинк

…бабушка — искусница — распарывает трусы по боковому шву и приметывает к одному краю пуговки, к другому петельки.

Терпеть недвижимость, безотрадные дни в койке на вытяжении помогает Мишаня. Он всегда помогает, всегда рядом. Давно без глаза, без уха — любовно засмоктанное нежное чудовище. Твой «Мой Мишаня». Уже и не скажешь уверенно, кто он на самом деле, медведь или кот.

В этот заезд мама пронесла его тебе тайком. На отделении не разрешают держать шерстистых.

Днем Мишаня живет в торбочке, висящей на спинке койки, а ночью мама прячет его под твою подушку.

В одну такую ночь ты в полусне вытаскиваешь роднулю из укрытия, обнимаешь крепко и крепко засыпаешь. Просыпаешься оттого, что не чувствуешь Мишани, оттого, что Мишаня ушел. На обходе сестра ловко вынимает его из твоих объятий. Все еще сквозь сон, не сознавая беды во всей полноте ее, видишь, как сестра исчезает за дверью палаты.

…луч тусклого, мерцающего то серо-желтым, то серовато-коричневым, света в дверном проеме не освещает — он зловещ, он тот свет, уволакивающий в муки, в ад. Ты совсем еще кроха, откуда бы тебе знать про ад, но ты ощущаешь свет как тоннель в запредельное.

Из дверного проема несет прокислым духом. Где-то за многими дверями и лестницей вход. В больничном дворе, в больничной помойке — здесь теперь, в вонючем осклизлом контейнере, в зблевухе вязнет Мишаня, гибнет твой теплый, единственный друг.

— Я нашла его, отмыла и похоронила.— Шепчет на ухо мама.

Фигасе, мать у тебя сказочница.

Молчишь долго, обмерев в незнакомом студящем чувстве, но в конце концов прорывает. Пытаешься разглядеть маму сквозь пелену слез — нет, ничуть не успокоила.

Рыдаешь чуть слышно, но обжигающими отчаянными слезами, задыхаясь, всхлипывая. Плечики сотрясаются, ручки сжимают одеяла край, хочешь разжать — да не получается. Сердце, крохотное совсем, ноет. Ноет, кажется, все твое крохотное тельце. Тоска горчайшая, чувство невозместимой потери разъедает, забирает. Ты не умеешь назвать ее — но эта боль сильней в сотни раз, в сотни раз сильней всего того, что ты когда-либо испытывала…

— Жуть-то какая.

Мы останавливаемся у могилы Блока.

— Просил же самое яркое детское.— Вытаскиваешь из рюкзака сигареты.— Самое яркое у меня самое печальное. И больницы я, кстати, ненавижу.

Закуриваем.

— Я тоже ненавижу. Хотя ничего особо страшного там со мной не происходило. Такого, как с тобой,— точно нет. Наоборот даже. Влюбился первый раз там. Самое яркое больничное воспоминание об этом.

Ты задумалась, но ты, кажется, не здесь, не со мной.

— Лиз, интересно тебе?

М-м-м, только не говори «нет».

— Интересно, конечно. Помнишь что-нибудь? — Указываешь в сторону могилы.

— Угу.

— Расскажешь? А потом я.— Заговорщицки улыбаешься.

— Про первую любовь? Или из Блока?

— И то и то. Но сначала стихо.

— Хорошо.

Сбрасываю окурок под лопушок. И твой туда же. Приминаю носком кеда. Обычно потрошу тлеющий бычок. И несу в кулаке до урны. Но до урны далеко, и я не хочу, чтобы воняли пальцы. Хочу взять тебя сегодня за руку, хочу обнять тебя.

— Вновь у себя… Унижен, зол и рад.

Ночь, день ли там, в окне?

Вон месяц, как паяц, над кровлями громад

Гримасу корчит мне…

Дневное солнце — прочь, раскаяние — прочь!

Кто смеет мне помочь?

В опустошенный мозг ворвется только ночь,

Ворвется только ночь!

В пустую грудь один, один проникнет взгляд,

Вопьется жадный взгляд…

Все отойдет навек, настанет никогда,

Когда ты крикнешь: Да!

— Еще! — Посмеиваешься. Тихо. Нежно. Закуриваешь вновь.

— Не-е-е-т.— Театрально закатываю глаза.

— Пожалуйста… Ну давай. Ну хотя б одно еще, короткое, давай?

— О, нет! Я не хочу…— Забираю у тебя сигарету, затягиваюсь глубоко.

Продолжаю:

— Чтоб пали мы с тобой

В объятья страшные. Чтоб долго длились муки,

Когда — ни расплести сцепившиеся руки,

Ни разомкнуть уста — нельзя во тьме ночной!

Я слепнуть не хочу от молньи грозовой,

Ни слушать скрипок вой (неистовые звуки!)

Нет, не то…

Выкидываю окурок.

— Я гляжу на тебя. Каждый демон во мне

Притаился, глядит.

Каждый демон в тебе сторожит,

Притаясь в грозовой тишине…

И вздымается жадная грудь…

Этих демонов страшных вспугнуть?

Нет! Глаза отвратить, и не сметь, и не сметь

В эту страшную пропасть глядеть!

— Класс!

— Теперь ты. Обещала!

— Пришла.

Скрестила свой звериный взгляд

С моим звериным взглядом.

Да просто вперила в меня

Свои бессмысленные очи,

Ну а потом, все ближе к ночи,

по сумрачной тропе лесной

мы шли к ручью напиться пива.

О диво-дивное, что это было!

Теперь лежим с тобой, нажравшись,

Среди моллюсков, ленточных червей

Я на спине, а ты на мне,

и скачешь-скачешь, как коза,

Твои безумные глаза

вываливаются между прочим…

— Ах-ха-ха, что за кичуха?

— Поэза отвязных, недалеких выпускниц. Целую поэму сочинили. С подругой, в метро. Пока ездили на подготовительные курсы в универ… Поэму сочинили, а на экзаменах провалились. Позорно. Подруга на следующий год добрала, отучилась, на защите комиссия ей аплодировала, а я… Видишь, Леша, где я?

…идем. Солнце скрылось. Шелест листвы вокруг усилился. Ветер. Со свинцового неба накрапывает, но тут же перестает. И снова накрапывает. В футболках прохладно, но накинуть не взял ничего. И у тебя в рюкзаке только зонтик, кошелек, сигареты, несколько моих дисков и коробочка.

…— два раза лежал по серьезке. Один с фимозом, быр-р-р… второй с воспалением легких. Не из-за ********. Умотались и прошляпили. Мама тогда писала диссер, а бабушка была на подхвате у своего брата, делали ремонт в ее квартире.

С пневмонией я застрял надолго. Отделение стало домом. Суп дерьмовый давали, конечно, но в остальном… довольно уютно было. Жили дружно. Игры, мультики, даже сказки на ночь. Как-то меня отправили на обследование, на рентген, что ли. В другой корпус идти надо было. Закутали в комбез и попросили девочку из соседнего крыла, ей, видимо, тоже рентген назначили, чтобы проводила меня. Ну я совсем мелкий был, дошколенок. Ни лица ее не помню, ни возраста. Но очень взрослой мне показалась. Не ребенком точно. И смеялась она… как смеялась, запомнил. Еще она чем-то аппетитно хрумкала. И когда мы вышли на улицу… был снег и было пасмурно, но свет ослепил… снег ослепил, приятно, и она дала мне это что-то, ну то, чем хрумкала… прямо в рот положила. Карамельку. Потом взяла за руку. Потом помогала раздеваться. И я поплыл, я, а-ха-ха, попал.

— Здорово.

— Да. Несколько раз потом еще вместе ходили. Как-то, завидев ее в коридоре, бросился из палаты навстречу. Мчался, как сумасшедший щен, так мчался, что ведро полное снес. Звал ее громко по имени, тогда имя знал, конечно. А санитарка еще громче звала меня, не матом, конечно, но эвфемизмами, грозила, короче, страшно вослед шваброй.

— Красивая история. Очень.

— Дальше круче.

— Есть продолжение?

— Есть. Посидим?

— Давай.

Сквозь кусты, одичалые цветы и папоротник пробираемся к заброшенному погребению. Надписи на кресте не разобрать уже. Присаживаемся на мшистый камень.

Снимаю с шеи наушники, *******. Меняю диск в плеере. Ты затягиваешь шнурки на кроссовках. Счищаешь нитки паутины с джинсов. Своих, моих.

— Заупокой такой…— «Fade out» — твоя любимая у Йорка.

— Есть еще DJ Лист, Земфира (объявлена иностранным агентом), «Ногу свело!» и...

— Давай Клоуна или про маечки.

— Угу, больничная вполне тема. С бабушкой и петельками перекликается отлично.

Смеешься. Тихо. Нежно. Нестерпимо приятно.

Закуриваю. Тебе. Себе.

— В седьмом классе я столкнулся с Соней. Так же несся по коридору и впилился. В старшеклассницу. Поднял голову, а передо мной она — та девочка из больницы. Не она, конечно, быть такого не могло. Девочка из больницы лет на десять старше. Но именно такой я ее и рисовал себе всегда. Высокой, с блестящими карими глазами, с угольными, как у Диаманды Галас, волосами. Была в облегающем, вязаном, до щиколоток. И в кроссовках. В ушах серьги, переливающиеся серебристые кисти, как дождик на новогодней елке. Вишней пахла, м-м-м… И взгляд… И смех…

Замолкаю. Закуриваю. Зависаю.

— Шансов у меня, ясен пень, не было. И у нее тогда был бойфренд-одноклассник, красава, епта, под стать. Тогда не было, тогда оставалось только скулить в подушку. А вот в универе… В универе мне хватило наглости к ней подрулить. И наглости и радости, ага. Меня ж, наконец, сняли с учета в психушке.

— Судьба прям.

— Да. Не сразу, как поступил, но все-таки встретились. Соня заканчивала. На том же факультете, на который я не прошел, училась. Мне алгебры с геометрией не хватило. А с ней какой-то Вуду-чел из вуза занимался, подтянул к вступительным, несмотря на то, что полным нулем была.

Замолкаю. Закуриваю. Зависаю.

— Леш, Леша…

— Угу. И вернулся я в волшебный сон, в тот зимний ослепительный сон. С карамелькой…

— Яблоком. Пылью-медом и гепатитом. От черной-черной королевны-ведьмы.— Складываешь два плюс два.

— Ну да. Из Сониных рук я б сожрал тогда что угодно.

Замолкаю. Зависаю. Замерзаю.

— А сейчас? Леша, сейчас сожрал бы?

Ты замерзла, дрожишь. Черт, мне нечем укрыть тебя, нечем согреть. Ничего у меня нет. И до кучи я, как конченый больной урод, пялюсь на твою грудь и не могу оторваться.

— Лиз, а безешки ведь остались еще?

Достаешь коробочку.

— Это бабушки, которая пришивала петельки?

— Ее сестры.

…идем. Курим. Солнце выглянуло, и мы, как ящерицы, впитав, постепенно оживаем.

— Лиза, а ты? Ну вот если бы адок выпустил твоего котенка? Каким бы он к тебе вернулся? Можешь представить, каким бы он был сейчас? Кем бы он был?

— Не котенка — медвежонка.

Смотришь на меня грустно.

— Ну да, зверя твоего. Нежного и ласкового.

Грустно улыбаешься. Опускаешь глаза.

— Ты отлично выглядишь, не говорила?

— Твоими стараниями.

Улыбаюсь тебе. Хочу тебе нравиться.

— Ты красивый. Очень.

— ******.

— Перестань!

— Ты красивая!

Смотрим, стоим, друг на друга. Сигареты тлеют. Снова наплывает туча. Снова, похоже, накрапывает.

— Пойдем к Куинджи? А завтра в Русский музей, пойдем?

— Пойдем.

Идем молча. Совсем уже в дебрях. Не выдерживаю, беру тебя за руку. Руки не отнимаешь, скрещиваешь свои пальцы с моими, крепко сжимаешь мою ладонь.

— Лиза?