Соседка
Публикуем текст Екатерины Крюковой, одного из четырех победителей конкурса «Хороший Weekend» в феврале
Конкурс проводят школа «Хороший текст» и myweekend.ru. Здесь можно увидеть список победителей февраля. А здесь — финалистов марта.
Фото: iStock
Фото: iStock
Соседка по даче, Надя, яркая, шумная, работает на лесопилке, считает доски в кубометрах в уме и звонко на всю деревню ругается с мужем — дачные участки новые, только полученные, и забора между нами еще не построено,— и я с ужасом наблюдаю соседские драки и примирения: долгие годы их остросюжетная семейная жизнь будет развлекать соседей, но Надежда все равно сверкает, как драгоценный камень, даже сквозь несчастливую семейную жизнь и буйного мужа-алкоголика. Еще у нее удивительный талант: что ни посадит в землю — все растет, колосится и плодоносит. Кусты, деревья, травы и муравы — все ей послушно, подвластно ее слову — дать корни и прорасти сквозь глину и камни,— тот странный субстрат, который маман называет землей и из которого в великой надежде пытается взрастить урожаи, подобные урожаям нашей соседки.
Я тоже, как и плодовоовощные культуры, покорно слушаюсь Надежду: мне мало лет, я живу на летней даче и мне велено в ее отсутствие открывать теплицы и поливать помидоры из специальной тепличной бочки. Бочка ржавая — и вода странно пахнет, но мне нравится делать что-то правильное и хорошее для Веселой и Доброй соседки, которая разрешает мне включать шланг с водой и обливать все вокруг просто так, не жалея для меня воды. Я зажимаю ледяную мощную струю пальцем и смотрю, как в небо взмывает водяной столб и распадается на миллионы радуг. У нас на участке колодец еще не вырыт, и мы таскаем воду для полива из ручья — соседской скважиной мы не пользуемся из гордости. Маман читает журналы и книги по земледелию, но наше крестьянское хозяйство неумолимо отказывает нам во всякой взаимности.
Еще мне разрешено открывать их маленькую времянку и смотреть телевизор — по телеку показывают один из первых американских сериалов, и на фоне полного сочинения (зачем? почему?) Бальзака, которое валяется у меня около кровати в полном своем десятитомном величии, золотоволосые калифорнийские подростки вносят в мою жизнь какую-то неизведанную, неясную тоску, сложно объяснимую среди смородины и пахучих кустов томатов. Но витальная Надежда зорко бдит за моим настроением, отсекая дурные эманации, которые могут помешать мне поливать и взращивать, пресекает любые поползновения уйти в черную меланхолию и покинуть свой боевой пост около пупырышных огурцов и лоснящегося кабачка. Иногда она, как главнокомандующий, удостаивает посещением наш участок, где тут же начинает руководить, полоть, сажать, обрывать тлю, ругать маман и ее жалкие попытки познать концепцию огорода. Мне неловко и жалко маман — все-таки маман не предназначена для батуна и укропа, и я не люблю, когда с маман разговаривают свысока. Я обижаюсь и начинаю пропускать поливочные часы. Я все так же захожу в парник и открываю его, потому что в выходные, когда Надежда явится со своим цыганским табором, соседи напротив обязательно расскажут, что я не приходила — поэтому я имитирую поливочные визиты и долго стою в жарком парнике, вдыхая божественный запах нагретого солнцем полиэтилена, но не прикасаюсь к лейке. Мне хочется, чтобы помидоры у Надежды завяли, скукожились и умерли в муках. Но подлый заговор против помидоров быстро обнаруживает маман, которая как-то ввечеру нечаянно забредает в чужой парник, дабы закрыть его и полюбоваться соседским урожаем,— и меня с позором лишают немногочисленных привилегий и подвергают морально-нравственным пыткам, взывая к моей совести и заблудшей душе.
…Дачная жизнь в детстве длинная, особенно осенью: по вечерам где-то у леса сквозь туман и тишину лает собака, постельное белье холодное и влажное, а утром нужно идти на болото за клюквой. Можно поехать на большой грязной ниве с соседкой, которая одной рукой крутит руль, а второй весело вытирает носы своим непутевым детям, хохоча и ухая басом, как ночная сова, но мы ходим пешком. Потому что не должно быть в этой жизни никакой радости, кроме радости подвигов и радости спартанского духа. Но мне нравится собирать клюкву, потому что она большая и положенные мне емкости заполняются быстро, и еще потому, что на болоте есть вереск и совсем скоро мне выдадут бутерброд с сыром и черный сладкий чай из термоса. Дополнительно к пайку мне положена сладкая огромная морковь. И пахнет на болоте, как в волшебном лесу: маман говорит, что это болиголов, и мне кажется, что я уже чувствую головокружение, и поэтому ложусь на белый исландский мох и смотрю на стальное небо сквозь редкие ветки сосен.
Родители выезжают на дачу до самой зимы: топят печь, потихоньку достраивают дом и проводят тихие вечера с домашней клюквянкой и захмелевшей Надеждой, которая по-бабьи жалуется на мужа и посвящает родителей в интимные подробности семейной жизни. Подробности эти маман иногда сообщает мне свистящим шепотом, приподняв надменные брови, невзирая на мое явное и высказанное нежелание слушать домашние ужасы. Тем не менее я начинаю знать, что, когда Надежду принуждают к близости, она придерживается того мнения, что «я так ему и сказала, что вот тебе мое тело, но душу мою ты не получишь». Даже в двенадцать лет мне это кажется несколько мелодраматичным, но я покорно киваю головой, запихивая в рот горсть кислой клюквы.
И, несмотря на уверенность великого и ужасного Барнса, что память — это место, где пересекаются деградация и приукрашивание, я посекундно буду помнить, как мы с мужем постеснялись остановиться на шоссе, чтобы добросить ее до электрички. Она умирала от рака, она шла по шоссе и остановилась, улыбаясь, глядя, как мы проезжаем мимо на огромной, древней как мир «Волге». Постеснялись, потому что все уже знали, что она неизлечимо больна, и мы знали об этом, и мы не знали, можно ли остановиться и проявить сочувствие и понимание, чтобы не обидеть ее. Мы облажались, короче. Навсегда. И в те редкие годы, что мы бываем на деревенском кладбище, когда я вижу ее могилу, мне все кажется, что сквозь сосновый опад и песок исходит ее драгоценное, уже неяркое, почти незримое сияние.
