Рассказ одной книги
Публикуем работу одного из четырех победителей конкурса «Хороший Weekend» в феврале
Конкурс проводят школа «Хороший текст» и myweekend.ru. Для участия в нем нужно разместить свое произведение на платформе textore.ru, соблюдая определенные условия. В настоящее время открыт сбор заявок на март. Все детали и тема месяца — здесь. А пока мы подвели итоги февраля. Победителями стали авторы Влада Жнец, Екатерина Крюкова, Александр Пономарев и Чинк. Вот «Рассказ одной книги» Влады Жнец.
Я книга, обычная книга. Мой создатель погиб из-за меня.
Кажется, это было холодное декабрьское утро. Мой Отец любил зиму — он частенько описывал, как снежные хлопья, точно пепел дотлевающей революции, опускаются на зеленые шинели, на безобразно бурые погоны, которыми заменили чудесные эполеты царской гвардии. Любил он писать о том, как тяжело свинцовое небо, скребущее раздутым брюхом купола заколоченных церквей, изредка разверзается, проливая на Россию парное молоко светлого будущего. Всю свою словесную любовь к Отчизне воплотил он во мне, вывел своей трудолюбивой рукой, от которой всегда пахло чернилами, овсяным печеньем и мятным чаем. Я самозабвенно вдыхала этот аромат, постепенно становясь все толще, но не от сдобы, а от мысли, вложенной в меня. А потом сделалось темно. Меня уронили в студенистый, слякотный снег и тут же подняли чужие мозолистые руки, пахнущие порохом, смертью. Эти руки не принадлежали моему создателю, но они же волокли его прочь.
Я книга, обычная книга, и моего творца взвели на эшафот.
Комната, в которую нас ввели, была сырой и в то же время душной: воздух в ней стелился и колыхался, прилипал к моему корешку, краска на котором испуганно вздыбилась от холода. Меня схватили за край, мной потрясли перед лицом моего писателя, и я отдала бы все, чтобы на миг, на один только миг увидеть его глаза, глаза, которые вчитывались в мой текст с милосердной любовью. И в то же время я была благодарна своей незрячести: меньше всего мне хотелось лицезреть глубокую муку на малокровном лице того, кто вдохнул в меня жизнь. Он что-то сказал, но его тут же ударили по лицу. Удар был глухим, но быстрым, вслед за ним раздался громкий хруст — не то челюсть, не то переносица. Меня вульгарно раскрыли корявые пальцы. Корешок надломился и треснул, кривой ноготь поскреб нетронутый переплет, который мой создатель сам выделывал, клеил.
Липким багрянцем на меня брызнула кровь, распылилась в тяжелом и плотном воздухе железистой капелью да так и опустилась на поруганный разворот моих страниц, силой разложенных на этом замызганном столе. Человек в форме беспощадно стегал моего создателя, моего дражайшего Отца не то хворостиной, не то бечевкой — по звуку было не разобрать, а видеть я не могла. Мои страницы, любовно исписанные родной рукой, покрылись бурыми пятнами, пропитались греховной выжимкой из страданий создателя, что трепетно оберегал меня, баюкал в колыбели своих рук, и невесть откуда взявшейся жестокости человека, медали на чьей груди позвякивали в унисон слезному шелесту моих страниц.
А потом кто-то нагрянул. С грохотом распахнулась тяжелая дверь, пронзительно вскричали ее ржавые петли, и пули — вестницы неотвратимых перемен — вознеслись под низкий потолок двумя стальными градинами, а после разорвались, обрушив на пол гром. Человек, который был так верен мне, который чтил меня и боготворил, как драгоценнейшее свое создание, издал странный звук — право, я прежде таких не слышала: нечто среднее между бульканьем армейской баланды и писком котенка — и повалился навзничь, вслед за ним совершенно беззвучно упал конвоир, мгновением наказанный за жестокость. Кто-то приблизился ко мне, позабытой и брошенной, неизбывно скорбящей, и произнес слова на родном моем языке, душа которого еще теплилась на оскверненных листах. Теплые, шероховатые, натруженные и очень добрые руки коснулись моего погнутого корешка, пригладили бережно, смахнув копоть и бумажные слезы, а затем подхватили, как маленькое человеческое дитя. И я поняла, что знаю эти руки. Они, верно, принадлежали товарищу моего создателя, о котором он писал в красках, с великой приязнью и радушием подарив его личность одному из персонажей своей истории.
Тяжелый вздох, горестная отповедь. Видно, нагрянувший друг хотел спасти творца, ныне лежащего бездыханной колодкой подле своего палача, но вместо этого сразил его. Случайно, нечаянно, в попытке остановить горе-истязателя. Зато он смог спасти меня — последнее пристанище его воли.
Мои страницы пожелтели от времени. Пятна крови как напоминание о дне, когда над моим создателем свершился страшный суд, пытались вывести, но лепестки моего разворота начали увядать: я дряхлела от старости. И тогда меня поместили под стекло, в маленькую уютную колыбель, которая возвышалась на постаменте в светлом библиотечном углу. Я стояла, прислонившись к подпорке, и думала, что частичка моего творца живет в каждой чернильной закорючке, в каждой замшелости, тронувшей мои страницы. Какой же непростой оказалась наша судьба: тот, чьим пером была я написана, погиб, а я продолжила жить как последнее напоминание о том, что такой человек был, дышал, любил свою Отчизну и сердечно желал ей лучшего. Когда-то мои страницы хранили запах его рук и одеколона, его смешливое дыхание. Теперь же от всего этого остались лишь коричневые разводы.
Время от времени люди приходят посмотреть на меня, иногда они касаются моих страниц, и я вновь чувствую позабытую ласку. Чувствую, как сквозь множество незнакомых прикосновений до меня дотрагивается мой писатель.
Я — доказательство тому, что надежду не убьешь. Литература всегда была оплотом свободы, таковой и должна оставаться.