Запараллеленные кривые Борисова-Мусатова
Мифы об одном из первых в России художников-символистов
Застенчивый и нелюдимый любимчик фортуны, всесторонний талант, не склонный к перемене мест,— где тут правда о живописце, в котором видели французскую школу, но не всегда замечали талант.
Фото: ГТГ
Фото: ОР ГТГ
Миф 1: Борисов-Мусатов — это русский Тулуз-Лотрек
Приписываемое иногда художнику сходство со звездой французского постимпрессионизма кажется лестным, пока не обнаружится, что основано оно всего на паре черт. На том, что у обоих была детская травма, которая привела к физическому увечью. На их любви к пастели и акварели. На пристрастии к женским образам — но они совершенно разные.
В отличие от Анри де Тулуз-Лотрека, продолжателя аристократического рода, представители которого участвовали еще в Крестовых походах, Виктор Борисов-Мусатов был из мещан, а его предки — бывшие крепостные. Его отец служил бухгалтером на железной дороге, а до этого — камердинером у саратовского помещика Алексея Шахматова. Жил в столицах, бывал в Париже и наградил своих детей звучным отчеством Эльпидифорович.
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: ГРМ
Фото: Частное собрание
Фото: Третьяковская галерея
Двойная фамилия у художника Мусатова появилась уже во времена студенчества как дань уважения деду Борису и немного — крестьянской традиции обозначения родства (от «Борисов сын», но в этом случае — внук).
Тулуз-Лотрек никогда не нуждался в средствах и мог с утра до ночи прожигать жизнь в парижских кабаре — там же он находил натурщиц. Борисов-Мусатов всю жизнь балансировал на грани бедности. Путешествовал и жил в Париже, когда удавалось продать картины, но большую часть жизни провел в окрестностях Саратова. Моделей для картин выбирал среди родственников и друзей семьи. Оба фантазировали, восхищались женской сущностью, немало ее додумывая — каждый по-своему. Но все же художники они были очень разные.
Миф II: Борисов-Мусатов был баловнем судьбы — ему везло с учителями и покупателями картин
Считать отношения Борисова-Мусатова с фортуной гладкими — подход оригинальный. В три года он неудачно упал и чуть не лишился возможности ходить. К счастью, родители нашли толкового врача — и он вернул Виктору подвижность передовыми ортопедическими методами. И все же у него навсегда остались небольшой горб и сохранялись хронические боли в позвоночнике. Отцовское чувство юмора можно оценить по его презенту сыну: он подарил Виктору рукописную книгу «Конек-горбунок» и сам нарисовал иллюстрации. Но, по семейной легенде, именно этот подарок подтолкнул Виктора к тому, чтобы художником.
С наставниками поначалу везло — это правда. Борисов-Мусатов учился живописи в Саратове с 11 лет. Художники Федор Васильев, Иван Ананьев и Василий Коновалов поочередно и довольно эффективно прививали ему живописные навыки. Итог — работа «Окно» (1986) и поступление в Московское училище живописи ваяния и зодчества в 20-летнем возрасте.
Москва не пришлась по сердцу романтично настроенному художнику. Уже через год он перевелся вольнослушателем в Петербургскую академию художеств к знаменитому на всю Российскую империю наставнику Ильи Репина и Михаила Врубеля — Павлу Чистякову.
По художественным меркам, действительно, неимоверная удача. И все бы хорошо, если бы не чудовищный петербургский климат, который оказался губителен для больной спины Борисова-Мусатова. Через два года «гастролей» он возвращается в Московское училище живописи ваяния и зодчества (МУЖВЗ) — на этот раз в класс к Василию Поленову (многие художники считали такое наставничество даром небес).
Впервые громко продать картину Борисову-Мусатову довелось довольно рано. В 1894 году на ученической выставке произведений МУЖВЗ великая княгиня Елизавета Федоровна Романова купила его импрессионистское полотно «Майские цветы» за неслыханные для студенческой работы 150 руб. На эти деньги Борисов-Мусатов объездил Крым, Кавказ, а потом добрался до Парижа, чтобы остаться на три года и обучаться живописи в мастерской академиста Фернана Кормона.
О Константине Кузнецове, еще одном ученике Фернана Кормона и друге Виктора Борисова-Мусатова, читайте тут.
Вообще-то Виктор Борисов-Мусатов мечтал учиться у символиста Пьера Пюви де Шаванна, которого считал главным художником современности, но… «Я все время боялся, что к моему приезду он возьмет да помрет, ведь ему уже за семьдесят. Но он сделал хуже — женился и перед свадьбой закрыл свое ателье». И хотя мэтр был весьма польщен просьбой русского живописца о наставничестве, он предпочел отдать последние жизненные силы жене, а не молодому почитателю его живописного таланта. Здесь Борисову-Мусатову не повезло.
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Разочарование немного сгладило общение с импрессионистами и их подход к живописи, который Борисов-Мусатов не стеснялся перенимать. В перерывах прилежно посещал Лувр, где любовался работами Сандро Боттичелли, Антуана Ватто и Паоло Веронезе. К сожалению, заботы о здоровье и неотложные операции на позвоночнике съедали почти весь бюджет художника и в конце концов ему пришлось вернуться в родной Саратов. Из Парижа он привез синкретический стиль, замешанный на оммаже старым мастерам, постимпрессионизме Поля Гогена и символизме группы «Наби». А еще — увлечение фотографией и свой первый Kodak.
Так что удача к Борисову-Мусатову всю его жизнь была довольно переменчива. Если с наставниками чаще везло, то картины продавались нестабильно. От его работ заказчики не раз отказывались, а его стиль часто критиковали в прессе, за глаза называя «декадентом».
Миф III: был скромным, застенчивым, меланхоличным
Зритель привык к образу Борисова-Мусатова как страдающего и оттого невероятно застенчивого, нежного художника, который предпочитал одиночество обществу, а фантазии — реальности. За такое амплуа во многом стоит сказать спасибо первому биографу, писателю и другу живописца — Владимиру Станюковичу. А в действительности Борисов-Мусатов был совсем другим.
Щеголь, одетый по последнему слову моды и надушенный самым трендовым ароматом, Борисов-Мусатов, по воспоминаниям друзей, по-декадентски носил на запястье браслет в виде змеи и не лез за словом в карман. «Чтобы воспитывать, прививать свои взгляды, надо иметь упругость стали, а не мягкость морской звезды»,— говаривал художник, ставя слишком увлекающихся критиков на место.
Он сам занимался организацией экспозиций Московского товарищества художников и выставлялся с ним в Париже. Также показы его работ успешно проходили в Германии и даже в США.
Человеком Виктор Борисов-Мусатов был довольно влюбчивым и не стеснялся свои чувства проявлять. Накануне отъезда в Париж, в 1895 году, он сделал предложение молодой художнице, которая тоже училась в МУЖВЗ,— Елене Александровой, но получил отказ.
Франция немного подлечила его разбитое сердце. А вернувшись в родной Саратов, живописец обнаружил дочь друзей Анну Воротынскую повзрослевшей прекрасной барышней и воспылал нежными чувствами к ней: писал стихи и присылал шуточные рисунки. Свое полотно «Осенний мотив» 1899 года тоже посвятил ей, намекнув на отсутствие взаимности.
В письмах того периода Виктор Борисов-Мусатов часто сравнивал себя с Сирано де Бержераком, персонажем Эдмона Ростана, но отмечал, что «более горд, чтобы просить смиренно о любви».
Буквально через пару лет художник увлекся Ольгой, женой своего друга детства Федора Корнеева. Он подарил ей пастель «Романс» 1901 года и свою фотографию с дарственной надписью: «Дорогой, милой, незабвенной Ольге Григорьевне от верного преданного друга на вековечную память…» Однако Ольга пресекла все знаки внимания в свою сторону, обвинив ухажера в лицемерии. На этом история закончилась. Борисов-Мусатов почти приговорил себя к пожизненной безнадежной любви… Но еще через пару лет повторил свое предложение руки и сердца Елене Александровой — и она согласилась. Итогом союза стало множество ее портретов, в том числе «Водоем» 1902 года, и дочь Марианна, которая впоследствии тоже стала художницей.
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Саратовский художественный музей имени А. Н. Радищева
Фото: Художественная культура Русского Севера
Натурщиц, помимо сестры Елены и жены с тем же именем, у Борисова-Мусатова было немного, но они все же были. Одной из последних стала жена друга-литератора — Надежда Станюкович. Ее живописец назначил на роль Прекрасной Дамы и сравнивал с музой Сандро Боттичелли, мастера эпохи Возрождения Симонеттой Веспуччи,— нетрудно догадаться, с кем он отождествлял себя. После ее смерти создал одну из своих последних картин — полотно-посвящение «Реквием».
Как основной инструмент в творчестве Борисов-Мусатов использовал фантазию, создавал эфемерную, немного меланхоличную «красивую эпоху». Но характер у художника был довольно пробивной — от жизни он оторван не был и земных радостей совсем не чурался.
Миф IV: провел в Саратове и его окрестностях почти всю жизнь, потому что любил эти места
Борисов-Мусатов вернулся жить в Саратов после Парижа не от безудержной любви к родным местам, а потому что кончились деньги. К сожалению, финансовое положение художника до конца оставалось очень шатким. Возможно, он и предпочел бы жизнь в столицах, но такой возможности у него не было.
Его замечали на выставках, в том числе зарубежных, время от времени он продавал картины, но постоянного дохода едва хватало на заботу о семье и здоровье. Из-за детской травмы у Борисова-Мусатова развился хронический спондилит (воспаление позвонков), который был причиной постоянной боли и требовал операционного вмешательства. Покрывать такие расходы можно было бы серийным производством дворянских портретов, как это делали некоторые коллеги-художники, но Борисов-Мусатов был далек от жанра парадного портрета.
Его коньком стала фантазия на тему дворянской усадьбы прошлого — не историческая реконструкция конкретного времени, как у Константина Маковского и Александра Бенуа, а скорее мечта на тему. Он не стремился к доскональному соответствию деталей, нарядов, причесок и антуража. Он создавал идеальное романтизированное пространство, в котором все существовало по принципам изящества, любви и духовной чистоты. Прекрасные дамы в кринолинах почти отрывались от земли, туманные дымки сменяли розовые закаты в усадебных аллеях, а на фоне как будто звучал вальс или менуэт.
Борисов-Мусатов словно конструировал мир, в котором сам хотел бы жить. Он наряжал своих моделей — в основном сестру и жену — в специально сшитые платья, просил их сделать прически и принять особые позы, чтобы… сфотографировать и потом уже превратить фотографию в живописное полотно. Борисова-Мусатова завораживал сам процесс трансформации реальности в черно-белое изображение и перевод его снова в цвет своими силами.
Фото: ОР ГТГ
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
В окрестностях Саратова нашлось немало полузаброшенных имений, которые стали идеальными декорациями для рождения его картин. Одной из любимых была пустующая усадьба Зубриловка, которая принадлежала друзьям художника — князьям Прозоровским-Голицыным. Здесь он написал свои самые элегические сцены: «Гобелен» (1901), «Водоем» (1902), «Призраки» (1903).
«Глубокая осень в Зубриловке также увлекла брата по своим блеклым тонам красок умирающей природы… Возле дома, где он нас писал в солнечные летние дни, краски уже были печальные, серые, все гармонировало с темным осенним небом, покрытым тучами. Казалось, что и дом замер с окружающей его увядающей зеленью»,— вспоминала сестра художника Елена Борисова-Мусатова.
Но, найдя свою идеальную натуру под Саратовом, художник был вынужден спустя какое-то время уехать — по финансовым причинам. Какое-то время он жил с семьей в подмосковном Подольске. А окончил дни в Тарусе, где по дружбе остановился на даче, которую обычно снимало семейство Цветаевых. В Тарусе родились лаконичные полупрозрачные пейзажи, вдохновленные природой и японскими гравюрами. Как говорил Борис Пастернак, «нельзя не впасть к концу, как в ересь, в неслыханную простоту». Это и случилось с Виктором Борисовым-Мусатовым, что, впрочем совсем не лишило его былого эстетичного изящества — даже наоборот.
Миф V: талантлив во всем и почитаем при жизни
Природа и фактура часто удавались художнику лучше, чем лица, и автопортреты тут — скорее исключение. Впрочем, востребованным портретистом он, вероятно, не был еще и потому, что в женщинах на его картинах не всегда можно узнать конкретных людей. Он писал собирательный идеальный образ, безвозвратно утерянную красоту. Во многом именно за это его полотна полюбили художники объединения «Голубая роза».
Еще с парижских времен Борисов-Мусатов грезил монументальной живописью. Его несостоявшийся наставник Пюви де Шаванн впечатлил его своей росписью городской ратуши. И художник всю последующую жизнь мечтал создать нечто подобное. В Париже он даже отказался от масла в пользу темперы и акварели — чтобы внешне максимально приблизить свои полотна к фрескам.
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Пермская государственная художественная галерея
Фото: Государственный Русский музей
В 1904 году он оказался близок к исполнению мечты — архитектор Федор Шехтель предложил ему создать росписи для особняка в Кропоткинском переулке, который строил для «текстильной королевы», владелицы заводов Александры Дерожинской. Борисов-Мусатов с невероятным воодушевлением взялся за акварельные эскизы к серии «Времена года», которая по плану должна была украсить гостиную. Идею сюжета он позаимствовал у того же Пюви де Шаванна, который расписал парижскую ратушу «Четырьмя временами года». Все шло хорошо, пока заказчица не увидела эскизы. Она и раньше слыла в Москве довольно эксцентричной дамой вне норм и правил и тут наотрез отказалась от росписей Борисова-Мусатова. Может, не готова была созерцать символизм вместо своего парадного портрета в гостиной, может, просто не была поклонницей такого стиля. (Хотя есть версия, что она предложила в качестве оплаты работы такую маленькую сумму, что он отказался сам.)
Как бы то ни было, эскизы остались неоплаченными и невостребованными. Сейчас они хранятся в Третьяковской галерее. Но сама история подкосила и так слабое здоровье художника.
Лечить душевные раны он, по рекомендации своего бывшего учителя Василия Поленова, отправился с женой и дочерью Марианной в Тарусу. Пока его имя гремело на выставках в Германии и Франции, Борисов-Мусатов созерцал русскую природу и едва сводил концы с концами.
Вид на Оку с Мусатовского косогора, 1913
Фото: журнал «Аполлон»
Вид на Оку с Мусатовского косогора, 1913
Фото: журнал «Аполлон»
Возможно, жизнь бы уже вот-вот наладилась, но до ощутимых изменений художник не дожил: однажды летним днем он спас из Оки тонущего мальчика, заболел пневмонией и скоропостижно умер в свои 35. Его похоронили на высоком берегу реки, а место в память назвали Мусатовским косогором.
Совсем скоро, через пару лет, символисты «Голубой розы» нарекут Борисова-Мусатова своим предтечей и пророком. А поэт-модернист Андрей Белый так опишет его творчество:
«Велика власть чар музыкальных в произведениях Борисова-Мусатова,— власть чар ласковых да улыбчивых… в туманности чар зачалась симфония облаков, шелка и розовых-розовых гирлянд… Всюду у Мусатова за зеркальной поверхностью тишины буря романтики».
Выставка «Виктор Борисов-Мусатов. Гармония образа» открыта в Третьяковской галерее до 8 ноября.