Дуб — одно из деревьев, претендующих на статус мирового древа (или Arbor mundi). Если совсем просто, это дерево, связывающее мир живых и мир мертвых. О нем и вокруг него создаются (и рассказываются) ключевые мифы творения — космогонические. А вокруг этих деревьев возникает целый культ, связанный с жизнью и смертью — и с главными событиями в жизни человека.

Текст: Владимир Максаков

Наши далекие предки наверняка пришли бы в негодование от самого факта существования дубового паркета. А вот быть похороненным в гробу, выдолбленном из цельного дуба, считалось очень почетным среди бояр даже в Петровскую эпоху, так что первому русскому императору пришлось ввести специальный — и очень высокий — налог на такое нецелевое использование дерева.

С дубом на врага

Вот что о верованиях и тайных знаниях людей о дубах рассказывают российский литературовед и лингвист Владимир Топоров (в работе «Мировое древо») и британский антрополог Виктор Тёрнер («Драмы, поля и метафоры»).

Аргонавты, согласно одной из версий мифа, находят золотое руно на дубе: «перед нами святилище, как бы уже готовое к совершению в нем ритуала: священная роща, огромный дуб с висящим на нем золотым руном, алтарь-жертвенник, змей, который сторожит руно на дубе, как бы отмечающем центр ритуального пространства и его главный символ. Выделенность этого центра подчеркивается тем, что из него видно во все стороны (не смыкающий глаз змей отсылает к идее его всезрения). Эта картина весьма близка к довольно распространенной схеме ритуального пространства (и особенно его центра), зафиксированной в разных традициях и обнаруживающей в себе черты универсальности». Отмечу, что аргонавты приплывают к реке Фасис, вот только их было две — на Кавказе (современная Риони), и где-то в Скифии, где обитали предки славян.

Смерть Кощея хранит дуб: «на море, на океане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке — заяц, в зайце — утка, в утке — яйцо, в яйце — смерть Кощея». И это тоже неслучайно, ведь у дуба был и свой персонаж — Дубыня, с высокой вероятностью представитель сил хаоса и почти наверняка противник «культурного героя» сказок, предающий его. Ничего точнее о его функциях, к сожалению, сказать нельзя.

Рубить дуб старались едва ли не в последнюю очередь — после всех остальных сколько-нибудь значимых в обрядах деревьев. Русалки тоже сидят на дубе — это отсылка к исчезнувшему ритуалу высматривания и выкликания женихов с высоких ветвей дерева. И обратное: в шорохе листвы можно услышать имена тех, кому предстоит умереть (вспомним даже «дубы-колдуны» из «Песни про зайцев»).

Копать землю вокруг дуба считалось дурным предзнаменованием, а вот часть сельскохозяйственных орудий, и особенно оружие, вполне могла быть сделана из благородного дерева — правда, и стоили они очень дорого. К примеру, только из дуба делался таран, самое грозное приспособление при осаде городов и крепостей.

«Священные рощи», то есть территория компактного произрастания дубов, заслуживали особого поклонения. Ученые, кстати, до сих пор не знают, в какой мере высадка этих рощ у славян могла быть делом сознательным: возможно, они находили место, где просто росло несколько десятков дубов, и вырубали все остальные деревья вокруг. Виктор Тёрнер записал, к примеру, такое свидетельство: если поселение достаточно разрасталось и часть людей уходила, то с собой они переносили ростки дуба.

Мертвые дубы, судя по всему, вырубались тоже с важной символической функцией: из них делали частокол для отражения врага. Это принцип симпатической магии: мертвое притягивает смерть. Идеальным случаем была священная дубовая роща недалеко от поселения. Есть даже предположение — оговорюсь, что подтвердить его почти невозможно,— что новые поселения возникали вокруг такого сакрального пространства.

Перуну — перуново

Классик мифологических штудий, английский исследователь сэр Джеймс Джордж Фрэзер вопроса дуба касается в работе «Золотая ветвь»: «У славян дуб, видимо, также был священным деревом бога грома Перуна, подобия Зевса и Юпитера. Известно, что в Новгороде когда-то стояла статуя Перуна в виде человека с громовым камнем в руке. В его честь день и ночь горел костер из дубовых поленьев, а если он угасал, то служители за недосмотр обрекались на смерть. Подобно Зевсу и Юпитеру, Перун, кажется, был главным божеством своего народа. Прокопий рассказывает, что славяне “верили, что единый бог, создатель молнии, был владыкой всех вещей, и приносили ему в жертву быков и другую живность”».

Фрэзер же рассказывает об одном из обрядов, сохранившихся до начала XX века,— святочном полене, конечно же, из дуба: «И в наши дни ритуал внесения святочного полена справляется у южных славян, особенно у сербов, с большой торжественностью. Поленом здесь, как правило, является чурбан из дуба. По-видимому, здесь верят, что у хозяев будет столько телят, ягнят, поросят и козлят, сколько искр они выбьют из горящего полена. Некоторые выносят кусок полена в поля для защиты их от града. В Албании до нынешних времен был распространен обычай жечь на Рождество святочное полено, золу которого затем разбрасывали по полям, чтобы сделать их плодородными. Гуцулы — славянский народ, живущий в Карпатах,— в канун Рождества (по старому стилю, то есть 5 января) зажигают огонь трением кусков дерева и поддерживают его до кануна Крещения».

---

Вопросы фактчекинга

Подавляющее большинство легенд и мифов древних славян не поддается сколько-нибудь научной реконструкции. Об этом со всей честностью писали и Владимир Топоров, и еще один ученый Вячеслав Иванов. Впрочем, есть счастливое исключение — записи сказителей, осуществленные в XX веке. Ключевой вопрос к этим текстам — в какой мере они изменились по сравнению с тем, как звучали многие столетия назад. Румынский религиовед (хотя и с неоднозначной репутацией в научном мире) Мирча Элиаде верил, что традиция сказительства почти не прерывалась,— и доказывал это использованием крайне редких словоформ и уникальных исторических деталей. Вот один из ключевых мифов о дубах в его реконструкции.

Одна княжна мечтает выйти замуж за своего дальнего родича, но церковь не дает согласия, а скоро должна начаться война с турками. Чтобы добиться своего, женщина босой идет по следу коня любимого, ранив ноги и оставляя капли крови в выбоинах от копыт. Затем она собирает смоченную кровью землю и сажает в нее росток дуба, надеясь, что их любовь будет такой же сильной и долгой, как жизнь этого дерева. Дуб растет, князь женится на княжне, у них рождаются дети... Вот только турки усиливают свое наступление, так что героям приходится укрыться в глубине Трансильвании.

Тем временем в тот самый дуб попадает молния, он наполовину сгорает. Уже немолодой князь влюбляется в другую девушку. Его жена хочет совершить паломничество к их дубу — ее с трудом пропускают турки. Они смеются над ней — ведь для них она язычница,— пока княжна не предлагает разделить ложе с каким-то турецким начальником, чтобы он не допустил вырубки дуба,— в придачу она отдает ему несколько деревень.

Перед этим, желая освободить дерево от сгоревших ветвей, княжна их срубает, но нарушает важный обряд: их надо было использовать как святочные полена, но она прячет их в деревне по соседству, надеясь, что еще когда-нибудь туда вернется. Однако их обнаруживают турки и делают из них то самое оружие, которым убьют ее детей. Так из-за безумной любви погибает Трансильвания.

Исторические реалии как бы подчеркивают реалистичность мифа, но, похоже, они были включены в него гораздо позже.