Наверняка при таком вопросе на ум сразу приходят «Война и мир» Льва Толстого, где с деревом общался Андрей Болконский, и кот, который у Александра Пушкина «Все ходит по цепи кругом» в «Руслане и Людмиле». Но список гораздо шире.

Текст: Владимир Максаков

В русской классической литературе начала XIX века дуб играл далеко не однозначную роль, хотя и считался одним из самых романтичных деревьев со множеством культурных смыслов. К примеру, под дубом находит последнее пристанище бедная Лиза из одноименной повести Николая Карамзина:

Она вышла из города и вдруг увидела себя на берегу глубокого пруда, под тению древних дубов, которые за несколько недель перед тем были безмолвными свидетелями ее восторгов. Сие воспоминание потрясло ее душу; страшнейшее сердечное мучение изобразилось на лице ее.

И это, конечно, глубоко не случайно, если вспомнить, что одна из очевидных смысловых функций дуба — долговечность: он свидетель и счастливых, и несчастных времен сентиментальных героев. Героиня может надеяться, что ее возлюбленный, раскаявшись, будет приходить оплакать ее могилу — хоронят ее не на сельском кладбище (очевидное решение эпохи), а под дубом:

Ее погребли близ пруда, под мрачным дубом, и поставили деревянный крест на ее могиле. Тут часто сижу в задумчивости, опершись на вместилище Лизина праха; в глазах моих струится пруд; надо мною шумят листья.

В схожем ключе построено общение влюбленных в «Дубровском» у Александра Пушкина. Правда, здесь усиливается фольклорный мотив: в дупле дерева оставлено кольцо — это символический намек на то, что их отношения будут долгими. Соотносится дуб и с фамилией главного героя:

Время летело.
— Пора,— сказала наконец Маша. Дубровский как будто очнулся от усыпления. Он взял ее руку и надел ей на палец кольцо.
— Если решитесь прибегнуть ко мне,— сказал он,— то принесите кольцо сюда, опустите его в дупло этого дуба — я буду знать, что делать.

А вот посвященная дубу строфа из пушкинского стихотворения «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»:

Гляжу ль на дуб уединенный,
Я мыслю: патриарх лесов
Переживет мой век забвенный,
Как пережил он век отцов.

Здесь интересна предложенная поэтом игра смыслов. Дуб — «патриарх лесов», а в первом четверостишии лирический герой ходит в «многолюдный храм». То есть лес — храм природы, а дуб — его глава. При этом в России в это время патриаршества не было, оно осталось только в природе. И дуб здесь не одинокий, как будет впоследствии, а «уединенный», то есть словно выбравший такой образ жизни. Долговечность дуба измеряется поколениями, ведь он пережил целую эпоху, «век отцов», с точки зрения человека уже давно канувшую в Лету.
Лирический герой Михаила Лермонтова из одного из последних шедевров поэта «Выхожу один я на дорогу…» хочет «уснуть» под дубом:

Чтоб, всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Темный дуб склонялся и шумел.

Дуб — а не условное хвойное дерево, вечно зеленеет, намекая на возможность пробуждения героя.

Ни в одном из текстов русской классической литературы нет дуба-«подростка»: он всегда уже «взрослый», если не сказать больше — старый. Конечно, самый известный дуб — в «Войне и мире». Две не самые часто встречающиеся интерпретации образа дерева. Первая: видя вроде бы стоящее в одиночестве дерево, князь Андрей думает о противоположном — о том, чтобы уже не быть одному и чтобы под его кроной могли бы укрыться его родные и близкие:

«Да, здесь, в этом лесу, был этот дуб, с которым мы были согласны,— подумал князь Андрей.— Да где он?» — подумал опять князь Андрей, глядя на левую сторону дороги и, сам того не зная, не узнавая его, любовался тем дубом, которого он искал. Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого горя и недоверия — ничего не было видно. Сквозь столетнюю жесткую кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что это старик произвел их. «Да это тот самый дуб»,— подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и мертвое укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна — и все это вдруг вспомнилось ему. «Нет, жизнь не кончена в тридцать один год,— вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей.— Мало того, что я знаю все то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта девочка, независимо от моей жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»

Вторая интерпретация — формальная: для описания дуба рассказчику приходится остановить действие. Такой прием хорошо известен еще со времен античной литературы и называется экфрасисом. В «Войне и мире» он играет самостоятельную роль, подчеркивая и как бы приостановку жизни самого дуба. Толстой замечает, что время для человека и дерева идет совсем по-разному, современные исследователи называют это «режимами темпоральности».
Почти вся последующая русская литература, в которой встречается описание дуба, наследует толстовской традиции. С одной стороны, дерево старое, а с другой — оно живее всех живых и вообще, кажется, способно на очередную молодость. К примеру, Афанасий Фет в стихотворении с говорящим названием «Одинокий дуб» выдает одну из ключевых метафор дерева — богатыря. Этот образ убедителен вдвойне, так как отсылает к былинам:

И под изрытою корою
Ты полон силой молодою.
Так старый витязь, сверстник твой,
Не остывал душой с годами
Под иззубренною мечами,
Давно заржавленной броней.

Ровно 100 лет спустя в одноименном стихотворении разовьет эти метафоры Николай Заболоцкий, придав им экзистенциальный смысл:

Вглядись в него: он важен и спокоен
Среди своих безжизненных равнин.
Кто говорит, что в поле он не воин?
Он воин в поле, даже и один.

Это отсылка и к необычному экологическому мотиву: дерево вдруг служит нравственным образцом для людей.
И еще один пример — рассказ «Зимний дуб» Юрия Нагибина, тоже написанный в перекличке, но на этот раз с «Войной и миром»:

Подножие дуба приютило еще многих постояльцев: жуков, ящериц, козявок. Одни хоронились под корнями, другие забились в трещины коры; отощавшие, словно пустые внутри, они в непробудном сне перемогали зиму. Сильное, переполненное жизнью дерево скопило вокруг себя столько живого тепла, что бедное зверье не могло бы сыскать себе лучшей квартиры.

В отличие от дуба Толстого, этот — зимний, но опять же — в отличие от того, про который размышлял князь Андрей, этот и правда собирает вокруг себя своих родных и близких.