«Я знаю, как надо разговаривать с этими людьми!»

Весь сарказм «Противоденствия» Томаса Пинчона — впервые на русском

20 лет назад, 21 ноября 2006 года, один из главных постмодернистов XX века Томас Пинчон выпустил свой роман «Противоденствие» (Against The Day) — кажется, самую большую и точно самую смешную свою книгу. По сюжету юные воздухоплаватели в начале XX века пытаются изменить историю — теория заговора на фоне барочно-вычурного стимпанка. Этой осенью роман впервые издан по-русски. Weekend публикует фрагмент о похождениях одного злосчастного австрийского эрцгерцога в Чикаго.

Однажды Нейт возник у стола Лью с толстой папкой, украшенной чем-то вроде королевского герба, изображавшего двуглавого орла.

— Не я,— Лью, отодвигаясь.

— В городе австрийский эрцгерцог, нам нужно, чтобы за ним кто-нибудь приглядывал.

— У таких парней своих телохранителей нет?

— Еще как есть, их там зовут трабантами, но пускай стряпчий вам объясняет гражданско-правовую ответственность, Лью, а я просто старый топтун, знаю только, что на Базах сейчас пара тысяч мадьяр, у кого в душе лишь ненависть к этой птице и его семейству, может, и не без причины, и все они сейчас сюда сбегутся. Если б все было только в благотворных познавательных выставках на Ярмарочной площади и прочем, мне б и дела было мало, но рапортичка на юного Фрэнсиса Фердинанда такая, что он предпочитает нашу же Новую Дамбу и подобные ей злачные околотки. Поэтому тут любой переулок, любая тень, куда может поместиться обиженный работник заточки,— любезное приглашение переписать историю.

— Меня тут кто-нибудь подстрахует, Нейт?

— Могу выделить Причудела.

— Перепишите уже кто-нибудь! — нарочито воскликнул Лью, достаточно дружелюбно.

Ф.Ф., как его именовали в досье, как раз путешествовал по всему миру, и официально цель его турне заявлялась как «знакомство с иностранными народами». Тому, как этой цели отвечал Чикаго, предстояло выясниться. Эрцгерцог навестил австрийский павильон, высидел «Балаган Дикого Запада Бизоньего Билла» с известным количеством нетерпенья и задержался на выставке «Лагерь Колорадского серебряного рудника», где, вообразив, будто, раз это лагерь, там обязаны быть и маркитантки, он возглавил свою свиту в оживленном поиске дам вопиющей репутации, каковой напряг бы способности даже матерого «верхоглаза», не говоря уже о таком новичке, как Лью: сперва беготня туда и сюда, а затем наконец выскочили на Аллею, приставали к актерам-любителям, не бывавшим нигде западнее Джолиета, с непереводимыми бреднями на венском диалекте и жестикуляцией, которая легко бы оказалась — да что уж там, и была — воспринята неверно. Попечители в мундирах, затейливо теребя усики, пялились куда угодно, только не на ополоумевшего князька. Лью змеею скользил от одного архитектурного муляжа к следующему, рабочие костюмы его к концу каждого дня все измазаны белым оттого, что он терся о несметное количество «накрывки» — смеси штукатурки и пенькового волокна, в тот сезон повсеместной в Белом Городе, предназначенной подделывать кое-какой бессмертный белый камень.

— На самом деле я ищу в Чикаго,— наконец признался эрцгерцог,— чего-нибудь нового и интересного, что можно убить. Дома мы убиваем кабанов, медведей, оленей, обычное,— а здесь, в Америке, как мне рассказывали, есть громадные стада бизона, ja (нем. «да»)?

— Вокруг Чикаго уже нет, ваше высочество, как ни жаль это признавать,— ответил Лью.

— Ах. Но в настоящее время у вас, в этом вашем знаменитом районе скотобоен, работает... много ли... венгров, не правда?

— Д... возможно. Мне нужно будет поискать цифры,— Лью, стараясь не встречаться взглядом с клиентом.

— В Австрии,— пояснял эрцгерцог,— у нас полные леса дичи и сотни загонщиков, которые гонят зверей к охотникам вроде меня, кто ждет их застрелить.— Сияя, он глянул на Лью, словно озорно придерживал конец анекдота.— Венгры занимают нижайший уровень дикарского существования,— провозгласил Фрэнсис Фердинанд...— В сравнении с ними дикие свиньи являют утонченность и благородство,— как по-вашему, Чикагские скотобойни возможно ль будет сдать в аренду мне и моим друзьям, дабы развлечься на выходных? Мы, разумеется, компенсируем хозяевам любое неполучение дохода.

— Ваше королевское высочество, я непременно про это спрошу, и вам кто-нибудь передаст.

Нейт Бирютч счел, что это просто умора.

— Того и гляди станет императором, не переплюнешь!

— А, то есть дома у него венгров не хватает и заняться нечем? — поинтересовался Лью.

— Ну, не то чтоб этим он не оказывал услугу нам.

— Это как, босс?

— С тем, сколько у нас южнее Сорок седьмой этих клятых анархиствующих инородцев, на кого можно «манлихер» нацелить,— хмыкнул Нейт,— уж точно нам поменьше мороки станет, ну?

Сам любопытствуя, кто может оказаться противоположным номером с австрийской стороны этих учений, Лью повынюхивал и подсобрал одно-другое. Молодой Макс Хойч, только что произведенный в капитаны трабантов, был здесь на первом своем зарубежном задании как полевой начальник «Особой службы безопасности K-und-K» (от нем. Kaiserlich und Koeniglich — «имперский и королевский»), уже доказав свою пользу дома в качестве наемного убийцы — и, похоже, притом особо смертоносного. Стандартной габсбургской процедурой было бы убрать его с пути в какой-либо договоренной точке снизившейся полезности, но никто не желал и пытаться. Несмотря на юность свою, он, поговаривали, производил впечатление того, что у него имеется доступ к ресурсам, превышающим его собственные, что ему удобно в тенях и он совершенно беспринципен, а также неизменно презирает любые отличия между жизнью и смертью. Отправить его в Америку казалось уместным.

Лью счел его симпатичным... скошенные плоскости его лица выдавали происхождение из каких-то славянских просторов Европы, покамест лишь слегка изъезженных развлекающимся гостем... У них выработалась привычка рано поутру в австрийском павильоне пить кофе, сопровождаемый разнообразной выпечкой.

— А вот это вас может особенно заинтересовать, г-н Бомрак, учитывая широко известную Kuchenteigs-Verderbtheit, сиречь обделенность выпечкой американского детектива...

— Ну, мы... мы стараемся об этом не упоминать.

— So (нем. «Вот как»)? в Австрии это обсуждается повсеместно.

Несмотря на полицейские навыки молодого Хойча, эрцгерцогу как-то удавалось все время от него ускользать.

— Быть может, я слишком умен, чтобы действенно иметь дело с габсбургской глупостью,— размышлял Хойч.

Однажды вечером, когда Франц Фердинанд, казалось, совсем соскочил с карты Большого Чикаго, Хойч сел на телефон и принялся обзванивать весь город, а в конце концов добрался и до «Расследований Белого Города».

— Схожу гляну,— произнес Лью.

После продолжительных поисков, включая очевидные излюбленные места вроде «Серебряного доллара» и «Дома Эверли», Лью наконец обнаружил эрцгерцога в «Гостиной Хлопкового Долгоносика» — негритянском баре на Южной Государственной в районе Тридцатых, в самой сердцевине того, что в те дни было районом водевилей и развлечений для черных: он голосил, себя не помня, весь вечер, обещавший по меньшей мере хлопотный миг-другой. Кабацкое пианино, зеленое пиво, парочка бильярдных столов, в номерах наверху девушки, дым от сигар две-за-пенни.

— Убожество! — верещал эрцгерцог.— Обожаю!

Лью и самому в некотором роде нравилось в сем околотке — в отличие от некоторых других оперативников из «Белого Города», кому бывало не по себе с неграми, в последнее время прибывавшими с Юга во все больших количествах. Что-то в этих кварталах его влекло, может, пища — уж точно это единственное место в Чикаго, где можно найти достойный апельсинный фосфат,— хотя вот в этот самый миг радушной местную атмосферу не назовешь.

— Ты на что это уставился тут, желаешь украсть eine... Wassermelone (нем. «Арбуз»), вероятно?

— У-у-у-у-у,— завели несколько субъектов в пределах слышимости.

Оскорбленный — крупный и опасный с виду индивид — поверить своим ушам не мог. Рот у него начал медленно приоткрываться, меж тем как австрийский князь продолжал —

— Что-то про... твою... постой... deine Mutti, как ты б выразился, твою... твою маму, она играет на третьей базе за «Чикагские белые чулки», nicht wahr (нем. «Не так ли»)? — меж тем как посетители уже начали робко перемещаться к фаршахтам,— довольно непривлекательная женщина, да она вообще такая жирная, что нужно «Надземкой» ехать, чтоб добраться от титек ее до задницы! Однажды на Ярмарку, говорят, пыталась попасть, так ей нет-нет, дама, это Всемирная выставка, а не Всемирная пряталка!

— Ты чего это делаешь, дурень, да тебе от таких базаров всю жопу распатронят, ты чего, из Англии или еще какая срань?

— Эм-м, ваше королевское высочество? — пробормотал Лью,— не могли б мы словцом перемолвиться —

— Все в порядке! Я знаю, как надо разговаривать с этими людьми! Я изучал их культуру! Слышь— ‘st los, Hund (нем. «Как дела, пес»)? Буги-буги, ja?

Лью, вроде бы дисциплинированный в духе Востока, не желал позволять себе роскошь паники, но временами вроде нынешнего ему б не повредила, может, гомеопатическая ее доза — просто иммунитет поддержать.

— Безнадежно спятил,— объявил он, ткнув большим пальцем в сторону Ф.Ф.,— в свое время сбегал из некоторых шикарнейших дурдомов Европы, от мозгов, с которыми родился, у него мало что сохранилось, вот разве что, возможно,— понизивши голос,— сколько денег вы сюда с собой прихватили, высочество?

— Ах, понимаю,— пробормотал имперский шалопай. Обернувшись к залу:

— Когда пьет Франц Фердинанд,— воскликнул он,— пьют все!

Что помогло восстановить в заведении уровень учтивости, а вскорости даже и веселья по мере того, как нарядные галстуки пропитывались пеной, пианист выбрался из-под стойки бара, и публика в зале вновь принялась отплясывать синкопированный тустеп. Немного погодя кто-то запел «Все зуктеры на одно лицо», и половина зала подхватила. Лью, однако, заметив, как эрцгерцог, судя по всему, неизменно пробирается украдкой, но целеустремленно к двери на улицу, счел разумным сделать то же самое. Ну и впрямь, аккурат перед тем, как выскользнуть за дверь, Der Ф.Ф. с бесовской ухмылкой завопил:

— А когда Франц Фердинанд платит, платят все! — после чего исчез, и Лью оказался почти на волосок от того, что сам не успеет улизнуть с нетронутым гузном.

Снаружи они обнаружили трабанта Хойча наготове с наемным экипажем, запряженным парой и готовым к немедленному отбытию, а на одном плече у него невозмутимо, однако зримо покоился собственный двуствольный «манлихер» самого эрцгерцога. Пока неслись они прочь, увертываясь от ведущих вагонов канатки, частных колясок, полицейских патрульных фургонов с их лязгающими гонгами и тому подобного, Хойч как бы между прочим заметил:

— Будете когда-нибудь в Вене и вам зачем-либо понадобится услуга, прошу вас, не сомневайтесь.

— Как только вальсировать научусь — так сразу и в путь.

Эрцгерцог, надувшийся, как дитя, чью проказу прервали, ничего по этому поводу не заметил.