Эвристическая драга и чувство юмора
Вышла новая книга лауреата «Большой книги» Эдуарда Веркина — «Площадь оружия»
Это второй роман будущей трилогии в жанре интеллектуальной фантастики, действие которой происходит в той же вселенной, что и в «Сороке на виселице». Автор поднимает вопросы о будущем человечества, отношениях человека и искусственного разума в жизни и литературе, а также о самих границах реальности. Константин Мильчин, литературный критик и шеф-редактор «Яндекс Книг», специально для Weekend рассказал, что можно найти в этом непростом романе.
Фото: Inspiria
Фото: Inspiria
Жестокая галактика
Цивилизация оказалась под угрозой краха после внезапного происшествия на планете Бенедикт. Там есть — или уже была — большая интеллектуальная промзона, в которой работали эвристические драги. Подобно тому, как трудолюбивый комбайн собирает урожай злаковых культур, эвристические драги собирают урожай искусственного интеллекта, попутно сочиняя литературу будущего — фастлит. Как выглядит эвристическая драга? Вот один из главных героев тоже не знает — по крайней мере, поначалу. «Веслов попробовал представить саму эвристическую драгу, но смог представить только гусеницы в лошадиный рост, хотя не был уверен, комплектовались ли эвристические драги гусеницами. И есть ли гусеницы у прочих драг. <...> Веслов попробовал представить говорящую эвристическую драгу, пусть и на гусеницах». Важно, что драги говорили, но потом замолчали, а именно от контактов с драгами, судя по всему, зависит прошлое, будущее и настоящее цивилизации, где каждый первый прекрасно разбирается в литературе — и это очень важно для сюжета.
Катастрофа с драгами связана с происшествием на планете Бенедикт, когда некий звездолет куда-то врезался,— и, возможно, это была не случайность, а управляемая атака под руководством коммандера Кошкина. Погибшие люди, уничтоженная техника, сожженные производственные мощности — всё превратилось в «кварц и молекулярную пыль», опять-таки, вроде как судьба цивилизации, а то и всей галактики под вопросом. А вопросы люди решать разучились, люди полюбили ходить в театры. В этом романе все немного непонятно, потому что на каждый сюжетный поворот есть разные версии и трактовки. Читать от этого книгу как бы интереснее, но очень и очень непросто.
Эдуард Веркин начинал как детско-подростковый писатель в начале нулевых годов, к концу десятилетия он начал получать разнообразные профильные премии. К первой половине десятых он уже был одним из самых часто награждаемых писателей, специализирующихся на невзрослой прозе. Самый известный его текст того периода — роман о Великой Отечественной «Облачный полк». Тексты раннего Веркина — это вполне типичные романы взросления, только с (без шуток) прекрасными диалогами и отлично придуманными персонажами. И вот в конце лета 2018 года Веркин переходит из юниорского разряда во взрослый и пишет «Сахалин». Это постапокалиптическая история про сгоревший в ядерной катастрофе мир, в котором уцелела только Япония и немножко Сахалин. По острову, на котором царят жуткие нравы, путешествуют японка с русскими корнями Сирень и ее русский спутник Артем. «Сахалин» — смесь антиутопии, боевика и философского рассуждения о мире после нас, полная отсылок к Чехову, что логично, но еще и к Кормаку Маккарти, разнообразным аниме и, конечно же, к романам братьев Стругацких. В 2022 году вышел «Снарк Снарк» — двухчастная эпопея, где сперва нам показывают попытку незадачливого писателя, переквалифицировавшегося в пиарщики, перепридумать идеологию для небольшого провинциального города, а затем то, чем обернулись эти игры спустя почти два десятилетия. Роман попал в шорт-листы главных литературных премий, но выше не поднялся.
И вот литературный 2025 год начался с выхода «Сороки на виселице». Названный по картине Питера Брейгеля Старшего роман перемещает нас в отдаленное будущее, где человечество уже покорило космос, но хочет покорять его и дальше, а для этого уже нельзя быть просто человеком. Определить границы человеческого и решить, можно ли через них переходить, должна сформированная непонятным путем комиссия, куда попал главный герой по имени Ян, спасатель незадачливых туристов по основной профессии. Он отправляется на далекую планету Реген в компании создателя синхронной физики, космической библиотекарши и гигантского искусственного кота. Впрочем, неторопливо развивающийся сюжет тут не самое главное, а главное, пожалуй, меланхоличный технопессимизм автора. Впрочем, люди сами по себе ничем не лучше придуманного ими прогресса, люди тоже автора скорее разочаровывают.
«Площадь оружия», вроде как (опять проклятая неизвестность — или, вернее, недоизвестность) вторая часть трилогии, продолжает «Сороку на виселице», некоторые персонажи и события упомянуты, технопессимизм все тот же. Первую часть даже во вполне благожелательных отзывах ругали за избыточную и не всегда оправданную сложность как фактуры, так и структуры повествования. Но на фоне новой книги «Сорока» кажется линейнейшей и простейшей сказкой про репку. Веркин практически отменил время в романе. Строго говоря, он там отменил все: завязка, кульминация, развязка пали жертвами бесчеловечных, бесчитательских экспериментов. Вместо классического сюжета здесь — описания одной и той же истории, только в разных вариациях и разных трактовках.
Впрочем, помимо пессимизма, у Веркина есть еще мрачное, но отличное чувство юмора. Он издевается над бюрократией, над нравами литературного сообщества, над верой во всесилие ИИ, над страхами перед ИИ, даже над СМИ и их заголовками. Ну и над литературой и ее новыми жанрами. Напомним, что в мире Веркина ИИ сочиняет особый жанр литературы — фастлит, который завел литпроцесс в тупик. «Фастлит отнял у читателя привилегию неудовольствия — не будете же вы искренне недовольствоваться тем, что репродукция превосходит качеством оригинал? Фастлит прочитывается всегда из ситуации заведомого своего превосходства, что делает любую его критику бессмысленной. Проза — имеется в виду настоящая — не пишется, фастлит не критикуется — все, остановка».
Бездна в условиях пониженной гравитации
Глава из романа «Площадь оружия» лауреата «Большой книги» Эдуарда Веркина
Веслов посмотрел и снова убедился — стены действительно нет, к горизонту уходит затопленная прахом равнина, над ней легкомысленной расписной плошкой Земля, настоящая. Решено, видимо, с помощью инерционной линзы, вряд ли сапфир, никто бы не стал возиться с сапфиром, проще установить по периметру кольцевые дефлекторы. А если сапфир, то сделано безупречно, никакого гало, никакого помутнения, линзу не видно, да, безупречно, впрочем, как отметил Веслов, похоже, что в новом театре Лунной базы безупречно почти все, прах…
На Луне нет праха, прах — это добрая органика, на Луне крупитчатый реголит, цепкая пыль творения, след первых пламенных дней... дней тогда тоже... дней, собственно, и вовсе нет, есть единицы, хаулер должен быть максимально сосредоточен, точен, Веслов немного расстроился. Лунный прах, бесспорно мимо, действительно плохо, раньше он не допускал подобного, четвертый раз за текущий месяц, негодно для мастера, в сущности, крупитчатый тоже сомнение, крупа — продукт разрушения, бывает ли цепкой крупа, абсолютно да, цепкая, Веслов вспомнил.
Двенадцать, первый раз на старой Луне, экскурсия с классом, Море Ясности, Веслов сделал четыре шага от ровера и увяз по щиколотку. И сразу вспомнил про зыбучие банки, угодишь в такую — и потянет, вниз, в ребристую трещину, уходящую в глубь коры, и если растеряться и не вызвать службу спасения, то можно застрять надолго, Веслов потянул ногу и реголит отпустил, нехотя, сыпучая смола. Тогда они прошли вокруг безымянного кратера, два часа странной прогулки, потом долго болели ноги, а походка приобрела истерический характер — шаг начинался с резкого усилия бедра и взмаха рук для удержания равновесия и переноса тела, снова смола, со стороны смешно. Наверное, поэтому персонал Лунной базы не любит гулять.
Хорошо бы погулять, подумал Веслов. Добраться до Моря Ясности, поискать тот кратер, теоретически координаты должны храниться в логах роверов, теоретически реголит держит следы десятилетиями, следы из детства, нет, Луна истоптана, исхожена, пробурена, обжита. Одно время были популярны лунные марафоны, Веслов вспомнил, тысячи любителей атлетики на серо-розовых равнинах, Марафон Армстронга, Марафон Спокойствия, Великий Лунный, проводился почти сорок лет — рекорд двести двадцать четыре дня, кажется, Ловчев, «Без остановки», умелый фастлит, вспомнил Веслов. Ловчев, безусловно, прототип, после того, как марафоны перестали проводиться, герой, одержимый новым рекордом отправляется вокруг Луны самостоятельно. На двести девятнадцатый день, в восемнадцати километрах от рекорда он ломает шейку бедра, но продолжает ползти.
Над Землей вспыхнула и широкой падающей звездой промелькнула золотая искра, финиш, корабль закрыл вектор, загадай желание. Кто-то вернулся домой.
В последний раз Веслов был в Амфитеатре семь лет назад, ставили «Бездну», и тогда все выглядело иначе. Прежний Амфитеатр представлял собой стандартный театральный зал, с партером, с перепадом высоты, нависающими шляпками лож и скошенным козырьком балкона, оркестровой ямой, занавесом с кистями и выпуклыми складками, дурной акустикой и похожей на подсолнух люстрой. Сама «Бездна» клубилась в нарочито классических декорациях, скрежетал жестяной гром, сверкала электрическая молния, герои низвергались в люки ада и взмывали на тросах в положенные эмпиреи, от факелов несло синтетическим китовым жиром, зрители спали в коварных плюшевых креслах, сам Веслов тоже не без удовольствия уснул, Веслов любил «Бездну».
Веслов любил «Бездну», не в последнюю очередь за три часа, полтора из которых можно было с легкой совестью проспать, лучше всего спалось в сцене сопряжения.
Но все изменилось. Театр перенесли, вписали в небольшой овальный кратер, фактически построили заново. Высокая стена кратера ограничивала зал слева и создавала необходимую тень, фронтальная и правая стены снесены, в результате чего перед зрителем простирался вид на дикую лунную пустошь, склон кратера был вычищен от реголита, в массиве вырезаны ярусы и сиденья, сцена.
Веслову нравилось. Луна похожа на Древнюю Грецию, Веслов не сомневался, если разлить над Луной подходящее небо, то Греция, строитель Амфитеатра это тоже, безусловно, видел, колонны, арки, камни, лунные камни неотличимы от греческих, было. Раньше космос был вокруг, греки жили в нем, потом опомнившийся Зевс провел различие.
Зал заполнен на треть, Веслов, едва вошел, отметил — прекрасная заполняемость для системных трупп, не каждый земной театр собирает треть, а здесь. Хотя, скорее всего, причиной транзит, ждут векторов, местные вряд ли настолько аматеры, смотреть «Бездну» в сорок девятый раз... кто может посмотреть «Бездну» сорок девять раз?
Желтых жилетов АЛТ немного, человек двадцать, рассыпаны, а не кучкой. Хотя самих любителей, может, и больше, в последние годы в АЛТ бушует дискуссия — надевать ли на постановки жилет или посещать не при-
влекая?
Сто четвертая, вспомнил Веслов, проследовал к месту, сто четвертая «Бездна».
Узкий — на ширину размаха рук — коридор из шершавого базальта, Веслов уже не сомневался — сооружению был придан облик Дельфийского комплекса.
Просаженная лестница укрепила впечатление — Амфитеатр создавали люди понимающие и не признающие компромиссов хоть в мелочах, и это Веслов ценил в искусстве. Он побывал во всех великих театрах Земли, во всех театрах второй руки и в большинстве любительских и давно научился определять вес спектакля до его начала, и, едва ступив на тертые лунные камни, Веслов понял, что поднялся не зря.
Место было снабжено трогательным полосатым ремнем с полированной застежкой, но пристегиваться Веслов не стал, решил сидеть смирно, подсунув, на всякий случай, носки туфель под особые медные скобы, каждая скоба крепилась к камню четырьмя позеленевшими костылями. Эта зелень понравилась Веслову своей нарочитой подлинностью, он с трудом удержался, чтобы не снять туфли, не стянуть носки, не потрогать бархатистую зелень свободными пальцами, ощутить маслянистый кислый холод. Но удержался и, в ожидании начала постановки, стал в который раз раздумывать — предусмотрены ли округлые углубления в камнях, так было задумано для расположения подушек, которые зрители носили с собой на постановки, или углубления образовались постепенно, за тысячи лет камень был выбран задами свидетелей Мельпомены и принял форму, приветствовавшую зрителя. Наверняка на этот вопрос есть ответ, наверняка
кто-то задался этим вопросом и решил его, на Земле мало неотвеченного.
В черноте над Землей таяла золотая дуга.
Хорошо. Веслов поерзал в углублении, прикрыл глаза и стал слушать, поскольку всякий театр испытывал прежде всего на слух.
Камень. Камень имеет явные и многие преимущества: например, не рождает лишних и необязательных звуков — зрители рассаживались по залу в тишине, ни скрипа пружин, ни хлопков откидных кресел, ни стука каблуков, только голоса. Звонкие и глухие, они отражались от ярусов, двоились, утраивались, но не делались громче. Ветер, здесь был ветер, хотя Веслов, как ни старался, не слышал ветродуя, вероятно, воздух начи-
нал течь за счет разницы между камнями, колоннами и поверхностью линзы. Ветер, у каждого театра был свой голос, голос театра Лунной базы нравился Веслову, ветер теплый и пах хвоей и морем.
Ветер сочетался с базальтом.
Сойер, вспомнил Веселов, будучи студентом, состоял в свободной Дельфийской труппе, кажется, два года, они ставили «Антигону» используя настоящую пещеру, и много лет спустя, взглянув на «Девушку в синем тюрбане», Сойер замер перед ней на четыре часа и открыл синхронную физику, как Ян Дельфтский — новое небо, удар.
«Бездна» во всех вариантах начиналась одинаково, ни один постановщик не решился отойти от изначального замысла, удар. Зал дрогнул. Веслов ощутил толчок, почувствовал, как отрывается от камня, успел всунуть ноги поглубже в предусмотрительные скобы, подумал, что пренебрегать ремнем, возможно, не стоило.
Девушка из АЛТ, сидящая снизу и чуть вправо с испуганным вздохом приподнялась над сиденьем, соседний парень успел поймать ее за плечо и прижать к камню, девушка и парень рассмеялись.
«Бездна» открылась. И это было хорошо.
«Бездна», узнаваемая сценография Мартина, минималистические декорации, фанатичный Орлов, потерянный Энслин, Веслов видел сотню постановок, однако Амфитеатр Лунной базы смог.
«Бездну» давали при естественной лунной гравитации.
AG-генераторы отключены, что придавало постановке...
Пожалуй, гравитация даже меньше лунной, девушка АЛТ едва не взлетела.
«Протяженность».
На теплом лунном базальте. Мысли, оттенки, впечатления, Веслов достал блокнот и едва его не упустил, похоже, реостаты генераторов переложили на реверс-режим, тяготение было гораздо слабее фактического. Веслов записал в блокнот «протяженность» и тут же добавил «гулкую», задумался, вычеркивать не стал, движения актеров в зоне низкой гравитации были неестественны, одинаковы, начинались словно сильно заранее, продолжались дольше положенного, повторялись, как эхо. Это придавало постановке странное качество, отмеченное Весловым с первых минут...
«Смысловая неоднородность».
Герои отставали от реплик, актеры — от персонажей, течение спектакля то растягивалось, то сжималось, начинало ходить по кругу, Веслов опаздывал, привычные сцены менялись, «дискретность, как агапэ».
Постепенно количество искажений, отставаний, разрывов складывалось в качество, «вязкость», записал Веслов.
Герои замедлялись, отвечали на реплики с запозданием, общались с пустотой, смеялись в пустоту, натыкались на колонны, запутывались в невидимых сетях, смотрели вверх. Короткое время Веслов не мог понять — это было просчетом неопытного постановщика, попытавшегося связать «Бездну» с пониженной гравитацией, или что-то случилось с самой «Бездной», уставшей бесчисленными постановками, но постепенно Веслов начал догадываться.
Герои говорили, но что-то происходило с речью, она качалась от бормотанья к неразличимому шепоту, движения губ убегали от звука, звуки слипались друг с другом, и вот звук исчез вовсе. Герои говорили тишиной и в тишину.
И вот.
Постановки, которые он посещал прежде, и новая «Бездна» лунного Амфитеатра сплавились в его голове,
Веслов увидел. Режиссер говорил со зрителем не напрямую, а отталкиваясь от предыдущих, причем от нескольких сразу, они сливались в симфонию, мерцали, «недостаточность эмпатии реципиента», записал Веслов, подумав, исправил на «опережающая вязкость действия», «зыбучая безысходность провала».
Это была, определенно, лучшая «Бездна», Веслов подумал, что эта постановка могла потягаться с постановкой самого Мартина, самой первой, катастрофической и прекрасной, однако перед началом второго акта в зал вошла — Веслов мгновенно узнал квадратный затылок, синюю юбку с обилием ленточек, вязаную оранжевую торбу на боку — Люта, и громкий голос.
Люта, загадай желание.
Веслов уронил карандаш.
Не плачь, Игебод.
Веслову показалось, что карандаш громыхнул, но Люта не обернулась, Веслов достал сменный, Люта, конечно, услышала. Веслов не сомневался, что звук падения карандаша услышан. Впрочем, скорее всего, Люта наметила его заранее, задолго до спектакля, может, еще до шаттла, на Земле.