«Они просто сидели над моим телом и плакали»

Вышла новая работа Евгения Водолазкина — сборник «Пародист»

В книге представлены пьесы для чтения. Сегодня это редкий жанр. Но и писатель не гонится за частым. Пьесы-медитации разыгрываются в читательском воображении. В уста героев вложены ключевые для автора идеи и темы, едва намеченное действие возвращает полновесность слову. Weekend публикует фрагмента из пьесы «Камень» с вопросом без ответа: зачем Каин убил Авеля?

Камень

Действующие лица:

  • Каин.
  • Авель.
  • Адам.
  • Ева.
  • Исав.
  • Иаков.
  • Иосиф Прекрасный.

На сцене — Каин и Авель, оба в набедренных повязках. За каждым из них — вешалка с одеждой. Голос за сценой тихо читает Покаянный канон Андрея Критского:

Помилуй мя, Боже, помилуй мя. Превзойдя Каиново убийство, сознательным произволением, через оживление греховной плоти, я сделался убийцею души, вооружившись против нее злыми моими делами.

Каин (светским тоном):: Что поют?

Авель: Покаянный канон Андрея Критского. Его читают в первые дни Великого поста.

Каин: Я по-критски плохо понимаю.

Авель: А тут этого и не нужно. Достаточно понимать по-церковнославянски. Был такой язык.

Каин: И что? Нас вспоминают? После службы небось вопросы задают — что там и как.

Авель: Задают. И знаешь, какой самый популярный? Где Авель, брат твой?

Каин: Ну, Авель, ну, дорогой, ты же знаешь, что я отвечу. Как-то даже за тебя неловко… Такая банальность. Каждый год одно и то же, одно и то же!

Авель: Так ведь ничего не меняется — кроме разве что одежды.

Каин: Каждой эпохе свойственно что-то свое, и в каждую следует приходить в ее одежде. (Подходит к вешалке с одеждой, достает и надевает рубашку.) Ты не поможешь мне с запонками? (Авель помогает.) А что, собственно, может меняться, если все идет по кругу? Вопрос ни на полпальца не изменился. Что, Он не знает, где брат мой Авель?

Авель: Ты не отвечаешь на этот вопрос уже семь с половиной тысяч лет.

Каин: Вообще-то это не вопрос был.

Авель: Это у тебя был не ответ. Ты ответил вопросом на вопрос: разве я сторож брату своему? Ты ведь знал, что Ему все известно, зачем же ты так ответил? А я скажу зачем. Ты хотел не только уничтожить меня, но и оскорбить Его.

Каин: Прости меня, но какое это имеет значение через столько лет?

Приглушенный удар колокола.

Авель: Ты сказал: прости.

Каин: Неужели? Может, тебе послышалось?

Авель: Сказал: ты уж прости. Я не понял: ты просишь прощения? Тогда зачем это «уж»? Так говорят, когда опрокидывают вазу с цветами. На всякий случай напоминаю: ты меня убил. И меня, и весь мой род.

Каин: Ну, рода там, положим, не было — он только мог появиться. А мог и не появиться. Тут ведь, согласись, бабушка надвое сказала.

Авель: Знаешь, я тут одно сказание про нас прочел. В нем рассказывается, что произошло после того, как ты убил меня.

Каин: Ну уж прямо убил. Есть в этом слове что-то брутальное. Предпочитаю: ликвидировал. Или, там: уничтожил. Устранил, наконец. Но вот по-настоящему удивительный факт: я совершенно не помню, при помощи чего эту самую операцию совершил.

Авель: Можно догадаться, ты был взволнован…

Каин: Да не то чтобы… Вот у Гюстава Доре — там такая дубина нарисована! Б-р-р. Камень — гораздо лучше. Эстетичнее. Существует ведь и эстетика убийства. М-да… Так на чем мы остановились?

Авель: Потом тело нашли наши родители…

Каин (к зрителям): Если кто не в курсе — Адам и Ева.

Из-за кулис появляются Адам и Ева. Обнявшись, медленно идут по сцене.

Авель: И они не знали, что с моим телом делать.

Каин: Я и сам не знал, что с ним делать! Перетаскивал его, веришь ли, от куста к кусту, прилаживал под какими-то деревьями. А что мне, спрашивается, было делать? Я оказался первым убийцей на земле… (Кокетничая.) Прям хоть в Книгу рекордов Гиннесса отсылай: я — первый рожденный на земле человек и одновременно — первый убийца. О чем это говорит? А о том, что одно неотделимо от другого — человек и убийство. То есть уничтожение. Так-то, брат. Все приходилось постигать на собственном опыте… Так что там с нашими родителями?

Авель: Они просто сидели над моим телом и плакали.

Адам и Ева останавливаются между Каином и Авелем.

Ева: Мы просто сидели над его телом и плакали. Ветер шевелил волосы Авеля — то задувал их ему на лицо, то рассыпал по песку.

Адам: Этот песок попадал нам в глаза, в уши, скрипел на зубах.

Ева: Погода была ужасная. То и дело начинал хлестать дождь. От ударов грома содрогалась земля. А мы же не привыкли ни к грому, ни к молнии. Всякий удар ждали как последний.

Адам: А потом небо вдруг расчистилось — и прилетели две маленькие птицы. И мы порадовались, потому что они напомнили нам о Рае.

Ева: Они играли совсем рядом с нами, ну прямо у самых наших ног — весь день играли.

Адам: А вечером одна птица умерла. И тогда другая птица вырыла клювом ямку.

Ева: Целая жизнь! (Каину) Ты понимаешь это? Каково ему было? Лишиться солнца, луны, запаха дня и ночи. Лишиться нас! Так и видела, как он, ощупывая своды, шел по какой-то пещере — маленький, одинокий.

Каин: Это была всего лишь его земная жизнь, не вечная. Зато теперь все мы принадлежим вечности.

Адам: Но ты ведь успел пожить на земле, а Авель — нет!

Каин: Вот кто уж успел пожить, отец, так это ты! 930 лет! Кто больше?

Адам: Мафусаил — больше. Если не ошибаюсь, 962 года.

Ева: Мы никогда не прекращали думать о нашем мальчике. Иной раз забывали, что Авеля больше нет, и обращались к нему. Только он нам не отвечал…

Адам (Каину): Не отвечал — слышишь, ты, исчадие Ада!? Потому что его уже не было на свете.

Каин (выйдя из себя): А как прошла моя жизнь — никого не интересует? Хороша жизнь с печатью на лбу — Каиновой печатью! Чтобы все видели, что я — Каин, и обходили меня десятой дорогой, чтобы моим именем лишь бранились!

Адам и Ева медленно уходят.

Авель: Каин, мы ведь были братьями…

Каин подходит к вешалке с одеждой и надевает брюки.

Каин: Мы ими и остались, Авель.

Авель: Я был твоим младшим братом, и отношения у нас были человеческие. Как же могло случиться… Ну, то, что случилось?

Каин: Да, крайне неприятный инцидент… Крайне. Но ты должен знать, что самая жестокая борьба — внутрисемейная. Здесь все знают слабые стороны друг друга, и потому…

Авель подходит к вешалке с одеждой и надевает рубашку.

Каин. Вот, скажем, борьба Исава и Иакова за первородство. Исав был охотником, Библия называет его человеком полей…

На авансцену выходят Иаков и Исав.

Исав: Я охотник Исав, человек полей. Мои руки покрыты волосами, как у дикого зверя.

Каин: От тебя, дорогой, даже пахнет диким зверем.

Исав: Я вернулся тогда с охоты, испытывая дикий голод. Я крикнул брату: Иаков, я пришел, и я смертельно голоден — так дай же мне поесть!

Иаков: И я сказал тебе: отдай мне твое право первородства, и дам тебе чечевичной похлебки. Ты же ответил: что мне в том первородстве? — и отдал его мне! Когда же пришло время Исааку отойти к праотцам, ты, Исав, словно бы забыл о нашем уговоре. И тогда я понял, что надо действовать. Любыми средствами, даже обманом.

Исав: Не ты понял — мать наша поняла, Ревекка. Ты-то боялся. Как лист дрожал, что я тебя убью. В сущности, правильно дрожал: я мечтал об убийстве. Встретил бы тебя — точно убил бы.

Иаков: Но я, по счастью, был уже далеко. (Обращаясь к залу.) Со временем же злость Исава прошла, и он уже не стремился меня убить.

Исав и Иаков уходят.

Авель: Получается, можно все решить без убийства?

Каин: Да, в редких случаях.

Авель: Почему же в редких? А история Иосифа Прекрасного? Братья продали его в рабство, чтобы не совершать прямого убийства. А он неожиданно возвысился…

На сцене появляется Иосиф.

Иосиф: Стал, как тогда говорили, правой рукой фараона.

Каин: Египет — страна возможностей. А трудно стать правой рукой фараона? Вот, скажем, мы с Авелем смогли бы?

Иосиф: Подозреваю, что нет: у фараона только одна правая рука.

Авель (Каину): Да при чем здесь фараон? Речь тут о том, что после всего пережитого Иосиф со своими братьями примирился. Так ведь, Иосиф?

Каин завязывает галстук и надевает пиджак.

Иосиф: Примирился. И спасал их в голодное время.

Каин (Иосифу): Ничего костюм-тройка? И сидит, по-моему, неплохо. Что скажешь, Иосиф?

Иосиф: Да нормально. А куда это вы оба собрались?

Каин: В мир, дорогой праправнук. Служить, что называется, людям. Консультации, то да се.

Иосиф: Но вы ведь… Вы такие разные.

Авель: Вот по-разному и служим.

Иосиф беззвучно скрывается за кулисами. Авель надевает носки и брюки.

Каин (смотрится в зеркало): Надо же — костюмчик сам Иосиф Прекрасный похвалил!

Авель: Только ты от этого прекраснее не становишься. К сожалению. (Пауза.) Каин…

Каин: Слушаю тебя, Авель.

Авель (отбивая по слогам): За что ты меня убил?

Каин (после паузы): «За что?» — неправильный вопрос. Правильный — «для чего?». Как ты уже сказал, я наблюдал за твоей жизнью — и видел, какой ты, прости…

Раздается удар колокола.

Авель: Ты снова попросил прощения? Или мне опять показалось?

Каин: Показалось, разумеется… Так вот, я как никто другой видел, какой ты хилый и нескладный. Во всем нескладный — начиная с тела и кончая мыслями. А ведь ты собирался дать начало доброй половине человечества!

Авель: И этой половины теперь нет.

Каин: Ну, почему нет? Есть. Только теперь она восходит ко мне. Ты же помнишь, что женщин тогда сильно не хватало.

Авель: Мы должны были жениться на сестрах.

Каин: Да. Тогда запрещались только браки между близнецами. Так вот, я подумал, Авель… Я подумал, что половина человечества пойдет в тебя — будет такой же квелой, как ты,— улавливаешь? Было ясно, что спасти человечество могу только я.

Авель: Боюсь, что главная угроза для человечества — его спасители. Но это знание пришло с опытом. А тогда опыта не было…

Каин: Да. Я убил тебя до того, как ты познал женщину. Каин надевает носки и туфли, завязывает шнурки.

Авель: И тебе не было меня жаль?

Каин: Было! Конечно, было. Я ведь, если хочешь знать, привязался к тебе. Но все отчетливее проступала моя тревога за человечество.

Авель: И как человечество — стало оно сильным и решительным?

Каин (пожимает плечами): Ну, не все человечество, конечно. Но значительная его часть.

Авель: И в чем это выразилось?

Каин: В том, что люди научились защищаться и отражать нападение. А если бы они были такими, как ты…

Авель: …то они бы не нападали, и не надо было бы ничего отражать. И не было бы на земле войн.

Каин: Люди не могут без войн.

Авель: Не могут! Если бы такое говорили о стаде носорогов, я бы еще понял. Но мы-то говорим о человеке — существе мыслящем! Способном изменить мысли и раскаяться. Почему за столько лет тебе не пришло в голову покаяться в твоем страшном грехе?

Каин: А в чем мне, собственно, каяться? Вот смотри, как развивалась эта история. Каждый из нас приготовил свою жертву для Него. Так? Так. Твою жертву Он принял, а мою, как ты знаешь, — нет! Нет! А не кажется ли тебе, что это и есть первопричина моей злобы? Иначе, может быть, и злобы не было бы? Может, изначально мне это было не свойственно? Так, может, не мне надо каяться, а… Не будем указывать пальцем. Вот ведь какая мысль пришла мне сейчас в голову!

Авель: Она не сейчас пришла. Ты думаешь об этом с самого дня моей смерти. Он ведь тебя еще до убийства предупреждал, что с грехом в себе надо бороться. Он знал, какие бури в тебе бушуют, и протянул тебе руку.

Каин: Он подал мне ее не так красиво, как отцу у Микеланджело. Там, правда, отцу пришлось дотягиваться. Но эти пальчики — они незабываемы!

Авель: Пальчики?! Так ведь отец — внимание! — дотягивался. И дотянулся. А ты ни одним из своих пальчиков не пошевелил. (Завязывает шнурки.) А почему — всем понятно.

Каин: Как удачно — понятно всем! Всем! Кроме меня.

Авель: Причина была одна — твоя зависть ко мне, и она была ощутима в твоей жертве. Я уверен, что Он уже знал, кто твоя истинная жертва.

Каин: Я уже объяснил тебе, что сделал это ради миллионов людей в будущем.

Авель: Каких людей? В каком будущем? И то и другое — фантомы! Они существуют только в твоем мозгу. А цена за них — реальная человеческая жизнь. И она протекает в настоящем.

Каин: Ты ограничиваешь жизнь настоящим. Будущее для тебя — фантазия. Может, скажешь, что и прошлого нет?

Авель: Мы с тобой — два первых человека, родившихся на земле. С нас началась всемирная история. До нас истории не было. Был — Рай. Потом она, правда, появилась, но мы не знаем, правильно ли она была записана. Так что прошлое — тоже сомнительно. Сейчас, Каин, время подделок.

Каин: А что, например, ненастоящего во мне?

Авель: Хотя бы то, как для самооправдания ты говоришь о своем моральном долге. Когда умные люди вроде тебя до хрипоты кричат о морали, у меня возникает стойкое предчувствие обмана. За этими песнями чаще всего обнаруживается что-то глубоко личное, глубоко… (Ищет слово.)

Каин: Мелкое?

Авель: Отлично сказано: глубоко мелкое! А что может быть мельче зависти? Она не пропускает к сердцу человека раскаяние. Я вот семь с половиной тысячелетий жду, когда ты покаешься. А ты каждый год бьешь меня по темени одним и тем же камнем.

Каин: Неужели одним и тем же? И как ты этот камень только видишь — затылком, что ли?

Авель: Мне пора, Каин. (Медленно уходит вглубь сцены и, перед тем как выйти, оборачивается.) До скорого!

Каин (оставшись один, обращается к зрителям): Надо же: семь с половиной тысяч лет бью человека одним и тем же камнем. (Достает из-за вешалки приготовленный большой камень.) Это любому надоест. Надо идти на какие-то изменения. На дубину его, что ли, поменять? А с другой стороны: семь с половиной тысяч лет — и как новенький. (Улыбается.) Срок годности, похоже, еще не вышел. Есть о чем подумать.

Занавес.