«Ламия, женщина без кожи»
Фрагмент прозы букеровского лауреата Майкла Джона Харрисона
Лауреатом Букеровской премии 2026 года 9 ноября назван британский писатель-фантаст Майкл Джон Харрисон. Издательство Fanzon готовит перевод на русский его романа «Конец всего». А пока Weekend публикует фрагмент рассказа «Переменчивая Ламия» из выпущенного в этом году сборника фантастики малой формы «Новые опасные видения».
Фото: Эксмо
Фото: Kirsty Wigglesworth / AP
Ламия — что-то вроде древнегреческого вампира, героиня знаменитой поэмы Джона Китса,— путешествует между мирами, а ее странствия записаны как будто на магнитную пленку.
ДОРОЖКА ПЕРВАЯ: В БИСТРО «КАЛИФОРНИУМ»
Сожжение происходит на следующий день, на аметистово-изумрудной подъемной платформе, плывущей высоко в сером ветреном воздухе. Стянувшаяся толпа во всем разнопестрии Счастливого дня: желтые панталоны, самоцветы, огненно-красные сари — ревет и шепчет; море смеха, когда от аляповатого костра начинает валить маслянистый дым. Биркина Грифа и Ламию, женщину без кожи, все это забавляет, но не впечатляет.
— В Помпеях меня сжигали в платье с драгоценными камнями. Да уж, эта чернь много упустила, затерявшись на столько веков в пуританстве.— Поблескивают ее вставные зубы, пульсируют ее красивые артерии. Биркин Гриф оглядывает ее снисходительно: без кожи она не обнаженная, а голая — голая больше, чем женщина, лишь сбросившая одежды. Он впитывает каждую ее телесную функцию единственным глазом, по-пиратски.
— Твоя правда,— говорит он.— Но лучше всего была Гоморра, вот где сожжение удалось на славу.
Она смеется — и ее смех тоже гол. Искры прыскают с инкрустированной платформы под довольный рев толпы. Биркин Гриф шлепает себя по титановому бедру от удовольствия.
— Жанна д’Арк,— говорит женщина без кожи.
— Хиросима,— парирует он.
— Вирджил Гриссом (Вирджил Гриссом (1926–1967) — американский космонавт, погибший вместе со всем экипажем в пожаре за месяц до старта «Аполлона-1»),— посмеивается она.
— Бухенвальд,— бормочет Биркин Гриф.
Затерявшись в приятных воспоминаниях, они, два древних возлюбленных, наблюдают за платформой с ее грузом — горящим императором; он — одряхлевший от разврата, она — помолодевшая от того же. Из давки вырывается охмелевшая женщина, ее голова в драгоценных камнях от макушки до лба.
— Упс!
— И в самом деле, мадам,— вторит Биркин Гриф, вечный повеса.
— А вы, часом, не были в Нагасаки весной? Я не мог вас там видеть?
Хмельная женщина щурится.
— Как-как? Можно по буквам, детка?
Биркин Гриф пялится на нее единственным глазом.
— В-И-Н-А,— намекает он.
Бескожая Ламия капризно шмыгает и сует ему локтем под ребра.
— Зачем мы здесь? Зачем мы здесь вообще, здесь совсем не то. У нас свидание в «Калифорниуме».
Они оставляют толчею волноваться и потеть. Платформа опускается, чтобы поднять на борт свиту блудниц горящего императора. Биркин Гриф правдоподобно хромает; его бескожая спутница — квинтэссенция ветхой наготы: вставные зубы и самоцветные брови — ее легкая уступка моде.
ПАУЗА ПЕРВОЙ ДОРОЖКИ
Добро пожаловать в хромово-пластмассовое лоно бистро «Калифорниум», излюбленную забегаловку и кабачок, дорогой сердцу всех интеллектуальных пародий и художественных подражаний роскошного города.
Узрите: там Кристодул, слепой художник; за ухом — кисть, обмакнутая в кошениль. Он прислушивается к цвету своей негритянки — Шармян, с грудями в ритуальных шрамах. А вот и Адольф Эйблсон (младший), припадочный поэт Вирикониума. Узрите, с каким металлическим пылом его хромированная рука сжимает карандаш, как кивает голова под действием какого-то изогнутого спуска в шее. А здесь: здесь, за этим столиком, жаждущий голодных снегов; здесь Дзиро-сан, лютнист-гермафродит,— заточенный в своей башне одиночества, отделенный обвинением в измене госпожой Сенг, обладательницей ляпис-лазоревых очей, вырезанных — да что там (нет-нет-нет), выгравированных в бронзовом загаре. Входят Биркин Гриф и Ламия, его бескожая возлюбленная. Садятся за стол из прозрачного розового стекла, многозначительно подмигивают и кивают товарищам-по-знаниям. В бистро «Калифорниум» слабо просачивается шепот толпы на Сожжении — мягкие хлопушки звука. Кристодул окрашивает их в черное, запоминает на будущее. Хромированный поэт строчит — а записав, переходит к новой теме. Лишь наш лютнист глух, ведь он — загоревший на солнце — погружен в свою голову, полную снега.
— Чаю?
С улыбкой они наливают чай из позолоченного фарфора.
ДОРОЖКА ВТОРАЯ: КТО ТАКОЙ ДОКТОР ГРИШКИН?
— Вас сопровожу я.
Биркин Гриф поднимает взгляд. Этому голосу принадлежит толстое потное лицо, смутно-серое. На лице с творческой, но негеометрической точностью расположены маленькие губки бантиком в попытке лучить улыбку. Сразу ясно, что эти губки присущи подобному лицу, но не улыбка. Затем лиловые раскосые глаза; ни бровей, ни волос. Еще голосу принадлежит тело: в форме груши, в костюме сливового цвета, весьма упитанное. Сливовый костюм разрезан так, что обнажено хирургическое окошко в животе. За окошком творится любопытное.
Этот голос — вместе со своим телом — есть суть всякого борделя и блуда Вселенной: голос славного, бессмертного и галактического сутенера; наивысший в зазывах плоти, потехи и плотоядности.
— Друг мой,— произносит Биркин Гриф.— Mon ami (фр. «Друг мой»): мы не виделись раньше? Бардак в Александрии? Стамбуле? Бирмингеме? Нет?
Новоприбывший скромно улыбается.
— Быть может… ах, но то было тысячелетие назад, с тех пор мы развивались, стали… цивилизованными.— Он пожимает плечами.
— Разве это важно? — спрашивает Биркин Гриф.
— Ничто не важно, мой пиратский друг, но не в том суть: я — доктор Гришкин.
— И в этом суть?
— Нет, это кое-что совершенно иное. Позвольте присоединиться?
И он садится, пялясь на женщину без кожи. Под его взглядом она чувствует себя голой. Заминка. Он наливает себе чай. А он знает толк в театральности, этот доктор Гришкин: сведущ в мастерстве драматической паузы. Биркин Гриф теряет терпение:
— Доктор Гришкин, мы…
Гришкин с упреком воздевает палец. Потягивает чай. Указует на свое хирургическое окошко. Биркин Гриф увлеченно наблюдает.
— Пепельные равнины,— произносит доктор Гришкин и, сбросив эту информационную бомбу, откидывается на спинку понаблюдать за произведенным эффектом.
Ужас. Молчание. С потолка «Калифорниума» вязко сочится напряжение. Вдали перешептывается толпа. В «Калифорниуме» уже лет десять не случалось ничего драматичнее.
— Я отведу вас на пепельные равнины Мудрости.
Бескожая Ламия чуть содрогается. В молчание падают три совершенных серебряных нотки. Это Дзиро-сан взялся за лютню.
— Кажется, я передумала,— шепчет она.
— Уж поздно, все устроено,— говорит доктор Гришкин.— Вы должны пойти — теперь неизбежно, что вы пойдете.— В его голосе сквозит легкое раздражение. Это раздражение настойчиво. Чувствуется, что доктор Гришкин немало потрудился, чтобы… всё устроить. Он не потерпит разочарования.
— Будет ли там Он? — нервно спрашивает Биркин Гриф.— Какой смысл так рисковать, если не будет Его?
Следует ответ:
— Ни в чем нет смысла, мистер Гриф. Но Он будет. Он меня и прислал.— Доктор потягивает чай. Послушать его — и все так просто, уже свершенный факт; но таково его елейное дело — упрощать, сглаживать. Ламия придвигается, говорит одним уголком рта — идеальная заговорщица. Доктор Гришкин находит ее освежеванную близость упоительно тревожной, ее аорту — удивительно прекрасной.
— Но Полиция Образов, доктор Гришкин, как быть с ней?
— Чистейшая паранойя, миледи. В небольшом путешествии на край Мудрости нет ничего особенно незаконного. Только на край, вы же понимаете, всего лишь экскурсия — приятная туристическая прогулка...— Он все пялится.— Так в путь?
Они отбывают. Толстяк — вразвалку. Биркин — прихрамывая. Дама без кожи — гибко. Когда они минуют стол Дзиро-сан, он смотрит с тоской. Биркин кажется ему красавцем.
ДОРОЖКА ТРЕТЬЯ: ПЕПЕЛЬНЫЕ РАВНИНЫ МУДРОСТИ
Мудрость — это глушь. Давным-давно здесь прошла война — а может, мир. Здесь они по большей части почти не отличаются: любовь и ненависть грузно опираются друг на друга, одинаково чудовищно хандря. Но что-то явно уничтожило Мудрость, да так, что уж два века никто не знает ее прежнего вида. С ее границы почти ничего не видно, но многое чувствуется.
Биркин Гриф и женщина без кожи стоят, дрожа на холодном ветру, всматриваются через сетку-рабицу, что отделяет город от заповедного пепла. Нервно трепещут их плащи — черный у него, серый у нее. Мягкий пух пепла наполняет воздух вокруг темным снегом. Гришкин огромен в своем пышно-лиловом, бурно говорит с сероликим охранником перед сторожевой будкой цвета хаки. Между тем запустение так и шепчет: «Вам здесь делать нечего, здесь все мертво».
В этом безлюдье есть мрачная печаль, лишение: оно скорбит. На этом ветру юркают эйдетические образы привидений; плачущие женщины ткут саваны во время отлива; голодные дети молят стариков в сумерках. Здесь два вида холода, и плащи не спасут от обоих.
Вдруг Гришкин выхватывает маленький серебряный механизм и нацеливает на охранника. Изумительная голубая вспышка. Охранник падает, невероятно безголовый, из форсунок шеи брызжет темная кровь. Доктора Гришкина тошнит с извиняющимся видом: мерзкое прощание. Он возвращается, утирая губы канареечным платком.
— Вот видите? Как я и говорил, никаких сложностей.— Его рвет, его толстое лицо белеет.— О боже. Простите, прошу меня простить. Стареем, стареем, знаете ли. Бедняжка. У него матушка в Австралии. Его экспортировали.
— Как грустно,— отзывается Ламия. Она смотрит через хирургическое окошко в надрывающемся животе доктора Гришкина. Сочувствует.— Сочувствие — это так старомодно,— прозвякивает она.— Бедный доктор Гришкин.
Бедный доктор Гришкин, справившись с судорогой, вновь извлекает поблескивающий механизм и целится в ограду Мудрости. Повторяется зрелище с изумительной голубой вспышкой, после чего прожженная сетка загибается и застывает, как горящие волосы.
— Красиво,— отмечает бескожая женщина.
— Впечатляет,— признает Биркин Гриф. В обугленной сторожевой будке начинает звенеть тревога.
— Теперь следует поторопиться,— намекает доктор Гришкин с тревогой в голосе.— Живей!
Он спешно ковыляет к угольной дюне. Они следуют за ним через прорванную ограду. Ветер нарастает, вскидывая мелкие жалящие угольки. В трепещущих плащах они переваливают за пригорок и падают ничком, лицом в ту сторону, откуда пришли. Великий вихрь пепла прячет от них сторожевую будку.
— Ветер заметет наши следы,— говорит Биркин Гриф.— Ты как всегда прав, mon frere (фр. «Брат мой»),— отвечает толстый доктор Гришкин.— Официально мы только что умерли, нас никто не потревожит.— Он склабится.— Я-то мертв уже все эти десять лет.— Мрачно смеется. За окошком ходит его желудок. Биркин Гриф со своей бескожей возлюбленной не разделяют веселья.
— Почему пепел никогда не задувает в город? — спрашивает Ламия.
— Идем,— приказывает Гришкин, с неприязнью поглядывая на погоду.
ПАУЗА ВТОРОЙ ДОРОЖКИ. В ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНЫХ ЦЕЛЯХ БУРЯ УТИХАЕТ
С серафическим убийцей Гришкиным во главе они порхают над длинными низкими валами праха, аки величественные мотыльки — лиловый, серый, черный.
Это пустой край, с виду состоящий из равномерных мазков серого, в градиенте от мертвенно-кремового к мистически-угольному. Вездесущий прах пересекают вялые водные пути, споро просеиваясь, петляя, бесконечно варьируя русла. Ветер и вода делают Мудрость непостижимой, возраст и ветер — разрушительно одинокой. В Мудрости свергнуто Время: сама ее переменчивость непеременчива.
Мысли Биркина Грифа: «Этот край — высшее видение Противореальной Вечности. И по нему семеним мы, словно три символических скарабея без ножек».