Без вины скандалист
140 лет назад родился Роберт Фальк
Роберта Фалька называли «тихим» авангардистом. Он не любил радикальных жестов: высоко ценил старых мастеров — особенно Рембрандта, не стремился эпатировать публику своим поведением, как коллеги по «Бубновому валету» Михаил Ларионов и Давид Бурлюк. Но волею судеб не раз оказывался втянут в скандалы и резко менял свою жизнь, хотя мечтал лишь об одном — спокойно заниматься живописью.
Фото: Музей-заповедник «Абрамцево»
Фото: Донецкий областной художественный музей
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Бунтовал с «Валетом»
Он появился на свет 26 октября 1886 года в Москве. В юности он придумал себе псевдоним Требор Клаф — имя с фамилией, написанные в обратном порядке. По одной из версий, не хотел огорчать родителей, надеявшихся, что он выберет надежную профессию — например, юриста или стоматолога. Их семья была зажиточной: отец — присяжный поверенный, успешный шахматист, чемпион Москвы. И для сына тоже хотели стабильного будущего. А он все метался: то собирался посвятить себя музыке — и действительно обладал талантом, недаром в зрелом возрасте порой играл с другом Святославом Рихтером в четыре руки. Но в итоге победило другое увлечение — живопись. В 18 лет Фальк поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Участвовать в выставках «левого» характера там не разрешали: возможно, псевдоним появился все же по этой причине. Но скандалов все равно избежать не удалось: в 1910 году его вместе с несколькими товарищами, включая Михаила Ларионова, выгнали из училища. Поводом стал демарш: воспитанники покинули класс, когда заболевшего преподавателя Константина Коровина заменил Леонид Пастернак. Умеренный импрессионист — и отец поэта,— в глазах молодых бунтарей он выглядел настоящим ретроградом. В итоге несколько человек отчислили из училища, в том числе Фалька и Ларионова, но они сумели восстановиться.
Однако спокойная жизнь им могла уже тогда только сниться: вскоре миру явил себя скандальный «Бубновый валет». Первая выставка распахнула двери в декабре 1910 года и ожидаемо вызвала раздражение публики. Один из критиков едко отозвался: «У Фалька целый "Оркестр". Один музыкант — весь из цикория. Играет и недоумевает, почему он здесь, а не в обертке на полке бакалейной лавки. У другого на лице — грандиозный пожар. Все пылает. А пожарной команды нет. Отчаянное положение».
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Серпуховский историко-художественный музей (СИХМ
Фото: Саратовский государственный художественный музей им. А.Н.Радищева
Фото: Государственныи? Русскии? музеи?
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственныи? Русскии? музеи?
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственныи? Русскии? музеи?
Фото: Государственныи? Русскии? музеи?
Сам Фальк позже признавался: яркие контрастные сочетания, которые он тогда любил, были навеяны детскими воспоминаниями. В нежном возрасте его завораживали пестрые лубочные картинки и обертки от туалетного мыла, наклеенные на внутренней стороне крышки сундучка кухарки. Это была «первая коллекция живописи», с которой ему довелось познакомиться.
В начале 1920-х в творчестве Фалька наметился резкий поворот. «Искусство последнего времени переживает тяжелую болезнь,— писал он "бубновалету" Александру Куприну.— <...> докатились до супрематизма. До художников-скопцов в искусстве». Фальк не отрекся лишь от Поля Сезанна, которым восхищался до конца своих дней. А еще неожиданно полюбил Рембрандта: «Наш замечательный писатель Чехов сказал в одном из своих писем, что лучшим сочинением о море он считает школьное сочинение какого-то мальчика, состоящее из трех слов: "Море было большое". Вот о Рембрандте я тоже могу сказать только три слова: "Как он велик!"»
Полюбил Париж
После революции карьера Фалька складывалась вполне удачно. С 1918 года он преподавал в передовом ВХУТЕМАСе, стал деканом факультета живописи, оформлял театральные постановки. А в 1928 году вместе с третьей женой, художницей Раисой Идельсон, уехал в Париж — вроде бы временно в творческую командировку, как делали тогда многие. Но вояж растянулся почти на 10 лет.
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Город на берегах Сены ошеломил Фалька: «Мои первые внешние впечатления... до чего похоже писали Париж французские художники!» Оказалось, что они «более реалисты», чем он предполагал. Он и сам постепенно склонялся к реалистическому методу. Впрочем, одна вещь во французской столице его изрядно озадачила: арт-рынок здесь жил по своим законам. Художнику нужно было заниматься нетворкингом, заводить знакомства с маршанами и критиками, появляться в нужных кафе. А еще лучше — обладать кругленькой суммой, чтобы гарантировать положительные отзывы. «Впечатление довольно тягостное: все и вся можно купить, от министра до критика,— все продажно»,— мрачно отмечал Фальк. Вполне успешный на родине, здесь он был вынужден начинать с нуля. И все же его старания постепенно принесли плоды. Работы стали появляться на выставках и даже получали хорошие отзывы. Хотя не обходилось без курьезов: «У меня здесь есть однофамилица, художница Нора Фальк. И вот уже на второй выставке ей приписывают мои вещи. Она здесь живет около 20 лет и ее критики больше знают, чем меня».
Фото: Государственныи? Русскии? музеи?
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Курская картинная галерея имени А.А. Дейнеки
В итоге Фальк влюбился в Париж — настолько, что за годы, проведенные здесь, 13 раз менял квартиру: хотел пожить в разных районах. Правда, его привлекали странные, совершенно «неоткрыточные» виды. Ему нравились не «грандиозные площади» и бульвары, а «серые, бедные улицы, мрачные дома, пустыри». Позже, уже вернувшись в Москву, художник не раз выслушивал упреки: мол, на его картинах Париж кажется совсем «непарижским». Но Фальку важен был не взгляд туриста, замечающий лишь центральные кварталы — с блистательными кафе и шумной толпой, а «другой трудовой Париж», «рабочие фабричные районы, с темными закопченными домами, каналы с бедной "водяной" жизнью — угольные барки, пароходики с грузами овощей, лодки». Чем-то это напоминало мрачноватый непарадный Петербург в работах его современника, грустного лирика Мстислава Добужинского.
При этом дела у Фалька шли успешно, подтверждал хорошо знавший его Илья Эренбург. И только какая-то мощная интуиция — предчувствие скорых потрясений — заставила художника в 1938 году засобираться на родину. Эренбург писал: «Равнодушный к деньгам, к славе, он остро воспринимал воздух эпохи, настроение окружающих. Он знал, что Франция не выстоит, твердо это знал».
Фото: Государственныи? Русскии? музеи?
Фото: Государственныи? Русскии? музеи?
Фото: Государственныи? Русскии? музеи?
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Была и еще она причина: по России сильно тосковал сын Фалька от первого брака Валерик — болезненный, задумчивый, тонко чувствующий. Но решение вернуться оказалось роковым. Ученик Фалька Моисей Хазанов вспоминал: «В 1942 году, когда Валерик как негодный к военной службе был вызван в военкомат на переосвидетельствование, на вопрос врачей, как он себя чувствует, ответил: "Я здоров и сейчас хочу быть как все и со всеми". Вскоре он был зачислен в военную школу, оттуда послан на фронт и в 1943 году погиб».
Ушел в себя
Смерть сына стала только началом испытаний. После войны Фалька объявили формалистом, лишили выставок и музейных закупок. Он избежал лагерей, но оказался в профессиональной изоляции: жил отшельником или, как писала его последняя жена Ангелина Щекин-Кротова, «узником» в своей мастерской. Приютом им служила мансарда знаменитого дома Перцовой. Фальк давал частные уроки, но зарабатывал совсем скромно. Впрочем, к материальным благам он всегда был равнодушен. Жена вспоминала: «Будучи сам практически весьма неустроенным, он вечно кому-то помогал, о ком-то хлопотал. Был очень доверчив, легко давал деньги (взаймы и просто так) по первой просьбе кому попало. Последнее, правда, случалось не так уж часто, так как деньги у него водились редко». Театровед Вера Шитова, позировавшая ему для портрета, отмечала: «Другой бы на его месте наверняка не удержался бы от картинности мученика, страдальца, не отказался бы от ореола гонимого. Фальк никогда не жаловался».
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: ГМИИ им. А.С. Пушкина
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственныи? Русскии? музеи?
Фото: Музей-заповедник «Абрамцево»
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Он жил по своим внутренним законам. К работам часто относился беспечно: мог бросить оконченную картину в дальний угол и напрочь забыть о ней. И при этом — будучи перфекционистом — порой доводил учеников до слез, если они не понимали, чего он от них хочет. Для некоторых молодых художников он был воплощением потерянной эпохи — мостиком, связывавшим их с авангардом. И лишь в конце его жизни наконец наметился просвет. Фальку удалось увидеть, как спадает пелена забвения: в мае 1958 года в Москве в Ермолаевском переулке открылась его персональная выставка. К тому времени он был тяжело болен, и жена привезла его туда из госпиталя буквально на несколько часов.
О большом скандале вокруг своей персоны в 1962-м Фальк, к счастью, так и не узнал — к тому моменту его уже четыре года не было в живых. На выставке к 30-летию МОСХа — Московского отделения Всероссийской творческой общественной организации «Союз художников России» в Манеже взгляд тогдашнего советского лидера Никиты Хрущева зацепился за «Обнаженную в кресле» Фалька. Она была написана в 1922 году, когда автор внутренне еще не расстался с «Бубновым валетом», а потому тело модели состояло из сизых, зеленых, бурых пятен. Кстати, позировала Роберту Фальку известная натурщица того времени — Станислава Осипович, сотрудничавшая также с Валентином Серовым, а еще — с Сергеем Конёнковым и Петром Кончаловским.
Но Хрущева подобные тонкости не интересовали. Он возмутился: «Я, Председатель Совета Министров, ни копейки не дал бы, а кто будет брать деньги на этот хлам, того будем наказывать, а печать не поддержит… У нас покамест такое "творчество" считается неприличным, у нас милиционер задержит». Так картина получила скандальную известность — и народное название «Голая Валька». Мягкому и бесконфликтному художнику — однажды признавшемуся, что он предпочел бы, как «дядя Иосиф, прожить всю в жизнь в Покровах или в Конотопах»,—даже после смерти судьба отказала в тишине и покое.