«Узор из пыльцы на крыльях бабочки»
Как Фрэнсис Скотт Фицджеральд нас легкости жизни учил
24 сентября 1896 года, 130 лет назад, родился один из главных американских писателей XX века и автор мифа о «ревущих» 1920-х — Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Weekend рассказывает, как его произведения читаются сегодня.
Фрэнсис Скотт Фицджеральд, 1925
Фото: Hulton Archive / Getty Images
Фрэнсис Скотт Фицджеральд, 1925
Фото: Hulton Archive / Getty Images
«Его талант был таким же естественным, как узор из пыльцы на крыльях бабочки». Пожалуй, это самые известные слова о Фрэнсисе Скотте Ки Фицджеральде (таково полное имя классика), к тому же сказанные не кем-нибудь, а его любимым и ненавистным альтер эго в литературе — Эрнестом Хемингуэем. Метафора остается яркой и убедительной даже сейчас. Однако, как и все образы, она скрывает кое-что другое.
Фицджеральда числили среди своих предшественников экзистенциалисты. По их мнению, он слишком хорошо чувствовал весь ужас жизни и имел мужество маскировать его легким и как будто несерьезным отношением. И к той самой жизни, и к своему собственному гению. Все может рухнуть в любой момент, но надо уметь скользить над бездной — кстати, «чувство» из русской культуры. И сегодня понятно, что Фицджеральд передал это чувство жизни, возможно, как никто из современников. А не был ли он в этой невыносимой легкости бытия более мужественным, чем подчеркнуто маскулинный «батя Хем», не желавший ничем прикрывать суровую правду?
Отсюда — еще один парадокс. Как известно, Фицджеральд был одним из голосов «потерянного поколения». Но в его произведениях место горечи занимает ирония. В остальном он словно требует от своих героев (и себя) все-таки получать радость от жизни. Вопреки всему и несмотря ни на что.
Никуда не уйти и еще от одной страницы его биографии — и метафора будет почти опредмечена. Потому что именно Фицджеральд создал едва ли не главный автобиографический миф о писателе и его семье.
Он так уверен в своем таланте, что знает: напишет бестселлер, чтобы жениться на первой красавице Алабамы, а за очередной свой рассказ получит гонорар, достаточный для покупки дорогих часов. В этом есть поза, но и сознание собственного дара. Искусство и коммерция, знание правил игры (и жизни) делают Фицджеральда одним из первых по-настоящему современных писателей — и законодателем мод.
Фото: Getty Images
Фото: Bridgeman Images / AFP
Фото: OFF / AFP
В Париже — и не только — он станет заложником двойной иллюзии. С одной стороны, не всегда праздничная жизнь с Зельдой и существование как героя светской хроники. С другой — создание великих произведений, где раз за разом проигрываются свои же возможные судьбы. Сегодня почти невозможно представить эффект от этой популярности на страницах таблоидов того времени, но без малого 20 лет спустя Фицджеральд скажет, что сам стал частью литературы. И он же — одна из первых звезд в привычном смысле слова.
В Советском Союзе писателя проводили по разряду критиков буржуазного общества. И, как ни странно, это было не так уж далеко от правды. Оставалось только прибавить, что критика его была (само)ироничной и беззлобной — слишком уж хорошо он чувствовал хрупкость всего, что его окружало.
Но самая интересная для России метаморфоза произошла с Фицджеральдом в конце нулевых, когда на наш книжный рынок щедро выплеснулись многочисленные сборники его рассказов. Почти все были переведены впервые (и хорошо) и открыли нам не только мастера новеллы, но и остроумного наблюдателя общества, этакого безупречно одетого фланера. Его трудно представить без бокала в руке (который с тихим эхом поднимает великий Гэтсби) — и блокнота с вечным пером. На короткое время эти рассказы затмили даже такой горький шедевр, как «Ночь нежна», потому что были созвучны нам и воспринимались как комфортная иллюзия. (Он бы оценил иронию.)
Писатель Фрэнсис Скотт (Ки) Фицджеральд с женой Зельдой Сэйр и дочерью Скотти в своей квартире в Париже. Франция, 1925
Фото: AP
Писатель Фрэнсис Скотт (Ки) Фицджеральд с женой Зельдой Сэйр и дочерью Скотти в своей квартире в Париже. Франция, 1925
Фото: AP
Сегодня вся эта недолгая русская фицджеральдиана воспринимается как сюжет из социологии чтения. Ведь сам Фицджеральд еще 100 лет назад учил людей воспринимать богатство как часть жизни — вкус, изящество, красота и чистота идут у него рука об руку — и уметь окрестить свое время «эпохой джаза» или «ревущими двадцатыми». Беда в том, что русский читатель снял только эту пенку творчества. А под ней была та самая глубина, куда так не хочется глядеть. Сейчас американский классик вернулся на достойное место — скорее в руки читателей, чем на книжную полку.