16.09.2026, 09:37

«Пуанты не должны ограничивать движения балерины»

Балерина Анжелина Воронцова — о тренерах, концентрации и радости от каждого дня

16 сентября в Михайловском театре — премьера балета Александра Глазунова «Раймонда» в постановке Начо Дуато. Всемирно известный хореограф создал новую интерпретацию классического спектакля. Weekend поговорил с исполнительницей главной партии примой-балериной театра, заслуженной артисткой РФ Анжелиной Воронцовой.

Беседовала Полина Сурнина

В чем особенности стиля Начо Дуато?

Здесь нужно разделить его творчество на два очень важных периода. Первый — это одноактные современные спектакли, которые он создавал практически всю жизнь, до того как стал художественным руководителем балета Михайловского театра. Я очень много их танцевала — «Without Words», «White Darkness», «Прелюдию», специально поставленную для Михайловского театра, и балет «Ромео и Джульетта».

Он бережно относится к сюжету. Например, в «Ромео и Джульетте» вы не увидите вкраплений, которые ломают драматургию. Но хореографически спектакль абсолютно современный. Балерины танцуют без пуантов, в мягких балетках. Там особая пластика: положение рук, ног, позиций, более «приземленная» хореография, много перекатов на полу.

Важнейшая особенность его языка — уникальная музыкальность. Начо подчеркивает в своей хореографии не самый яркий музыкальный акцент, а, например, второй по значению.

Следующий период — это уже его работа в Петербурге. Начо настолько вдохновился традициями русского балета, нашей культурой, что по предложению руководства театра начал ставить спектакли классического репертуара.

«Спящая красавица» стала первым спектаклем, который он поставил на пуантах. Это совершенно другой мир. Когда балерина танцует в мягких балетках, без жесткого каркаса пуантов, она может делать различные движения. А когда балерина стоит на пуантах, необходимы четкая стабилизация корпуса, точные позиции рук, ног и всего тела.

Но даже в классических спектаклях Начо требовал большей свободы корпуса, состояния off balance. Мы практически никогда не находимся в статике, даже стоя на пуантах. Они не должны ограничивать движения балерины.

Начо Дуато:

«Очевидно, я бы не стал делать "Раймонду" своим первым классическим балетом. Однако я уже поставил такие балеты, как "Спящая красавица", "Щелкунчик", "Баядерка", "Лебединое озеро", "Дон Кихот". Я почувствовал, что теперь пришло время для "Раймонды". Я ставлю спектакль всегда в классическом варианте, но обновляя и приближая к моему стилю».

Вы помните свое знакомство с Начо Дуато?

Одной из главных причин, почему я перешла из Большого театра в Михайловский, была возможность работать с Начо Дуато. Это хореограф мирового уровня, и мне всегда очень нравилась его хореография. Мне хотелось попробовать себя в ней. В Михайловском театре нашей первой совместной работой стал «Щелкунчик». Я была очень молодой артисткой и знала только классический вариант балета, ведь начинала свою карьеру в Большом, где сама сцена требует масштабности. Каждый жест должен быть крупным, выразительным, эмоциональным.

И вот я прихожу в репетиционный зал к Дуато. Мы начинаем работать, а мне совершенно непонятно, чего он добивается. Мне хотелось показать яркость. Если есть музыкальный акцент, значит, нужно в него сделать движение.

В тот же период я параллельно готовила «Лауренсию» — спектакль советского репертуара, драмбалет, где основополагающими становятся эмоции, мизансцены, движения. Мой педагог в Михайловском — Татьяна Николаевна Легат — была из знаменитой балетной династии, ее предки танцевали балеты Мариуса Петипа в императорских театрах. Татьяна Николаевна требовала от меня именно того, что я знала по Большому театру, говорила: «Если жест, то он должен быть максимально выразительным».

Хореография Начо Дуато совершенно другая. Где мне хотелось подчеркнуть музыку, он говорил: «Нет, не надо». Показывал, что за движением могут стоять другие смыслы и другая интерпретация.

При этом он никогда не говорит резко, что ему что-то не нравится. Он очень деликатно направляет артиста в нужную сторону. Если исполнитель чувствует его стиль, он продолжает с ним работать. Если нет — понимает, что эта пластика не ложится на конкретного человека.

Одно и то же движение у разных артистов в его спектаклях выглядит совершенно по-разному. У каждого своя выразительность. Если она совпадает с его хореографией — все получается. Если нет — войти в этот язык очень трудно. Первоначально мне понадобилось несколько месяцев, чтобы понять его стиль. А потом я полностью нырнула в его хореографию и захотела танцевать все его одноактные спектакли.

Я почувствовала огромную разницу. Когда танцуешь классический балет, больше эмоций получаешь уже после спектакля, от восторженной реакции зрителей. А современная хореография — это прежде всего поиск себя. Самые сильные эмоции рождаются в репетиционном зале.

Начо Дуато:

«Анжелина Воронцова превосходная и лучшая. Она прекрасна и гармонична в любом балете. В "Баядерке" Анжелина особенно великолепна, в "Лебедином озере" — фантастическая, а в "Раймонде" словно из другого мира. Эта балерина меня очень вдохновляет, и, я уверен, она будет потрясающей Раймондой. Она профессиональная прима-балерина. Я обожаю с ней работать, она очень органична, иногда, когда я показываю движение, она предлагает сделать по-другому и оказывается права. Она также многому меня учит».

Сейчас Дуато полностью ушел в классику?

В последние годы он ставит только на пуантах. Зрители очень любят его классические спектакли, потому что они динамичные. Он убирает все лишнее, все, в чем не видит смысла. Если в некоторых классических балетах много мизансцен, жестов, то у него действие стремительно развивается прежде всего через танец.

Начо Дуато:

«Как я делаю в каждом классическом балете: я вырезаю куски без смысловой нагрузки и стараюсь следовать истории. Очень много маленьких вариаций, я не понимаю, почему они возникли в каких-то местах.

Например, драматическое па-де-де или красивая сцена в "Раймонде" между Жаном де Бриеном, Раймондой и Абдерахманом, и внезапно появляется вариация с солистами. Я это вырезаю, я стараюсь следовать либретто — для меня это очень важно — и убирать все лишнее, что не несет смысл и только показывает классическую технику. А классическая техника — это не только показывать шаги, но и эмоции».

Правильно я поняла, что премьера ставилась под вас?

«Раймонда» — масштабный балет, там много персонажей. Он идет в Большом и Мариинском театрах, где огромные труппы. Я понимала: если «Раймонда» появится в Михайловском театре, то она должна быть совершенно особенной. За годы службы в театре я уже доросла до того уровня, когда руководство театра может спросить меня о моих творческих желаниях. И когда это случилось, я сказала, что нахожусь на максимуме возможностей, и мне очень хочется танцевать большие спектакли, где много вариаций, где от балерины требуется огромная физическая отдача. Моя мечта — станцевать «Раймонду». Тогда и возникла идея, чтобы Начо Дуато, один из главных хореографов современности и художественный руководитель балетной труппы театра, осуществил этот замысел.

Как Дуато изменил сюжет «Раймонды»?

В классическом сюжете Жан де Бриен приходит на празднование именин, вступает в поединок с Абдерахманом и убивает его. Свита уносит тело, и на этом заканчивается второе действие.

У нас история другая. Дуато очень любит ярких характерных персонажей. По аналогии с тем, как необыкновенно выразительна у него злая фея Карабос в «Спящей красавице» или великий брамин в «Баядерке», его очень вдохновил образ Абдерахмана. Поэтому он решил изменить финал поединка.

В схватке Абдерахман побеждает Жана де Бриена. Но в этот момент он видит Раймонду и понимает, насколько сильно она любит своего жениха. И из благородства не убивает его. Он просто отступает, понимая чувства и состояние Раймонды, так сила любви спасает Жана де Бриена, и у истории счастливый финал.

Начо Дуато:

«Я думаю, что это хороший поворот в этой истории: мы видим араба как элегантного и справедливого человека. Мне не нравится, когда в голливудских фильмах все негодяи обычно русские, арабы и афроамериканцы. Тогда как все американцы — "порядочные люди". На самом деле Раймонде нравится Абдерахман. И неважно, сколько у него денег, насколько красив и как он обольстителен. Но она выросла во дворце, воспитана так, чтобы выйти замуж за такого человека, как Жан де Бриен, за крестоносца. Никогда и нигде в мире она бы не была влюблена в араба, даже несмотря на то, что она покорена им, красивым, властным, богатым человеком. Но она никогда-никогда не пошла бы за ним».

Вы ведь не из балетной семьи?

Нет. У нас семья врачей. В балет я пришла из художественной гимнастики. Это традиционный путь, но для меня он стал одним из поворотных моментов в жизни.

Сначала в пять лет я пришла в балет. В этом возрасте, конечно, никто еще не ставит детей на пуанты — это просто занятия на коврике, простые комбинации, упражнения. У меня все хорошо получалось, но мне стало скучно. И однажды подружка позвала меня на художественную гимнастику. Я попала в спортивный зал, увидела ленты, булавы, предметы, которые летали в воздухе,— и меня это совершенно захватило. Я сразу поняла: хочу заниматься именно этим. Причем меня никто никогда не заставлял. Родители не настраивали ни на карьеру спортсменки, ни на карьеру балерины. Все шло своим чередом.

Пять лет я занималась художественной гимнастикой, добилась определенных успехов, начала ездить на соревнования и сборы. Моим главным достижением стало третье место на чемпионате России. После этого меня пригласили на сборы в Новогорск — на знаменитую базу, где тренируются лучшие спортсмены страны.

И тогда я поняла, что совмещать обычную школу и серьезный спорт уже невозможно. Нужно было выбирать: либо идти в профессиональный спорт и готовиться к международным соревнованиям, либо уходить из спорта.

И совершенно неожиданно для самой себя решила, что больше заниматься гимнастикой не буду. Вообще в моей жизни такие судьбоносные решения всегда принимались внезапно. Я резко когда-то пошла в гимнастику, так же резко решила ее оставить.

Что же произошло?

Мне кажется, что меня немного «передавил» тренер. Большой спорт — очень жесткая среда. У нас не возникло того доверительного контакта, который так важен для ребенка. Мне не хватало баланса между наказанием и похвалой. Наверное, именно это стало решающим. Я очень устала. Мне было тяжело постоянно уезжать из дома на сборы, расставаться с родителями. Я очень скучала. Да и условия тогда были совсем другими — никаких современных спортивных баз.

И однажды я сказала маме: «Я больше туда не пойду». И родители меня не отговаривали. Мне позволили самой принять это решение. Я закончила заниматься гимнастикой зимой, в середине учебного года, и еще примерно полгода училась в обычной школе. А потом совершенно случайно мы с мамой встретили на улице моего хореографа из секции художественной гимнастики. Он сказал маме: «Как же жалко терять такие данные. Может быть, попробовать поступить в балетное училище? По возрасту еще есть такая возможность».

При этом балет я тогда, честно говоря, не очень любила. Когда занималась гимнастикой, мне казалось, что в балете все слишком просто. Но тогда, что совсем было не похоже на мой характер, я неожиданно согласилась. Наверное, за эти полгода я уже успела соскучиться по танцу, по занятиям, по выступлениям. Я немного отдохнула и оказалась открыта чему-то новому. Меня приняли благодаря хорошим данным, которые дала художественная гимнастика: растяжке, шагу, подготовленному телу.

А что было потом?

Никто не настраивал меня на успех. Да, первые достижения были, но никто не говорил, что я обязательно должна стать лучшей. Родители просто поддерживали меня, но никогда не давили и не навязывали своих ожиданий. И здесь тоже случился настоящий поворот судьбы.

Я училась в хореографическом училище в Воронеже и поехала на конкурс «Арабеск» в Пермь. Там меня заметили Екатерина Максимова и Владимир Васильев. После этого я переехала в Москву, поступила в Московскую государственную академию хореографии. Меня сразу приняли на выпускной курс. Это тоже был один из тех судьбоносных моментов, которые полностью меняют жизнь.

И сейчас, когда у мамы спрашивают: «Как вы ее воспитали?» — она всегда отвечает: «Да как-то она сама такой выросла». Никакого гиперконтроля никогда не было. Даже сейчас, когда мама приходит на мои спектакли, она говорит: «Дома ты моя дочь. А когда я тебя вижу на сцене — ты не моя дочь».

Почему вас назвали Анжелиной?

В честь певицы, которая была известна в 1990-е,— Анжелины Петросовой. Родители не были поклонниками ее творчества. Им просто очень понравилось имя. Сейчас разнообразием имен уже никого не удивишь, а когда я росла, я была единственной Анжелиной.

Правда, в детстве я не ощущала в этом никакой особенной ценности. Все называли меня Линой — так было проще и короче. Анжелиной меня стали называть уже позже, в более осознанном возрасте, и особенно после переезда в Петербург.

Все мои московские друзья по-прежнему называют меня Линой. А вот в Петербурге — только Анжелиной. Наверное, это особая петербургская строгость и официальность.

Встреча с Николаем Цискаридзе тоже была судьбоносной?

Безусловно. Николай Максимович занимает в моей жизни совершенно особое место. Он был для меня не просто репетитором в Большом театре. Он стал настоящим наставником. Именно он научил меня, что в профессии правильно, а что нет, во многом сформировал мой художественный вкус.

Первые партии я готовила с ним. И это невероятно важно, когда человек, который начинает работать с тобой в театре, обладает таким масштабом личности, такой эрудицией, таким глубоким пониманием балетного искусства.

К тому же это был первый случай в современной истории российского балета, когда педагог-мужчина взял к себе в ученицы девушку. До меня такого не было — и после, насколько я знаю, тоже. Подобная практика существовала только в императорское время. Например, Энрико Чекетти работал с Анной Павловой.

Николай Максимович стал и моим первым партнером на сцене. Он вводил меня во многие спектакли, которые я танцевала в Большом театре. Это совместное творчество оказало на меня огромное влияние. Именно тогда я сформировалась как артистка.

Я однажды разговаривала с Николаем Максимовичем, и у меня сложилось впечатление, что у него довольно традиционные взгляды: балет — это не то место, где воспитывают исключительно лаской.

Знаете, когда я пришла из художественной гимнастики в балет, мне показалось, что я попала в рай. В художественной гимнастике невероятно тяжело. Там результат нужно показывать уже в 10–12 лет. В 14 ты уже должен быть спортсменом, претендующим на олимпийские медали.

А в балете в 12 лет все только начинается. Даже когда выпускник оканчивает академию, невозможно сказать, как сложится его судьба. Ты можешь быть лучшим учеником курса, но потом не состояться как артист. Во время взросления меняется тело — и никто заранее не знает, каким будет результат и, соответственно, карьера.

Поэтому в гимнастике требования были гораздо жестче. Балет же показался мне теплым местом. Мне очень нравилось, что мы изучали историю театра, историю искусства. Это особенность именно русской балетной школы. Нас воспитывали всесторонне.

Во многих странах обучение устроено иначе: отдельно балетная школа, отдельно общеобразовательная. А у нас артист получает очень широкое образование. И мы выпускаемся не просто танцовщиками, как часто говорят на Западе. Мы выпускаемся артистами балета.

То есть вас никогда не ругали?

Ребенка нельзя унижать. Но быть строгим, требовательным необходимо. Мы ведь сами не знаем границ своих возможностей. И если педагог не будет постоянно вести тебя дальше, заставлять становиться лучше, ты никогда не поймешь, на что способен.

Когда я пришла в балет, у меня ни разу не возникало ощущения, что педагоги слишком жестки или чрезмерно требовательны.

С Николаем Максимовичем дело в другом. Он сам человек невероятных способностей — физически очень одаренный, феноменально координированный. Поэтому ему трудно работать с теми, кто не может быстро выполнить поставленную задачу. Я старалась сразу реагировать на все его замечания. Наверное, поэтому у нас никогда не возникало серьезных конфликтов. Конечно, бывало по-разному: какие-то спектакли получались лучше, какие-то хуже. Но чтобы он кричал на меня — такого не было. Наверное, сказалась и моя гимнастическая закалка, и домашнее воспитание. У нас никогда не было противостояния между родителями и педагогами. Я всегда знала: педагога нужно слушать и делать максимум из того, что можешь.

Вы ведете соцсети?

Да. Это тоже работа, и мне в этом помогают. Но для меня важнее не выложить красивое видео. Главное — хорошо станцевать спектакль, чтобы зритель получил заряд энергии и вдохновения.

Я понимаю, что людям очень интересно закулисье: как артист готовится к спектаклю, надевает костюм, наносит грим? Но у меня такого контента практически нет. В основном я публикую репетиционные моменты, видео, снятые зрителями, или материалы, которые делает театр. Показывать изнанку искусства мне не хочется, потому что для меня важно все-таки, чтобы сохранялось ощущение загадки, волшебного мира, каким театр и должен быть.

Вы сами много времени проводите в соцсетях?

В дни спектаклей я вообще ничего не снимаю и не смотрю. У меня максимальная концентрация на спектакле. Перед выходом на сцену должно быть ощущение натянутой струны.

Каждый раз? Не только перед премьерой?

Конечно, каждый раз. Просто перед премьерой это ощущение сильнее и длится дольше. Оно может появиться за несколько месяцев до спектакля или хотя бы за несколько дней.

Вот сейчас, в процессе постановки «Раймонды», я очень часто чувствовала это нарастающее напряжение. Как все пройдет? Как это будет выглядеть? Конечно, есть волнение: насколько красивым получится образ, удастся ли мне передать его так, как хочется? К самому спектаклю бывает так, что ты уже прожил все эти моменты и в день премьеры очень хочешь выйти на сцену. Хочется показать все, что выстрадал, продумал, сделал, отрепетировал.

И в конце всегда эйфория?

Нет, конечно. Эйфория вообще редкость. Во-первых, спектаклей, которыми я сама полностью довольна, когда действительно состоялось все, что я хотела, не так много. Спектакль — это огромный организм. Мой танец зависит и от партнера, и от дирижера, и от кордебалета, и от множества других нюансов.

Разумеется, я всегда выступаю на определенном уровне. Но чтобы возникла та самая эйфория, о которой вы говорите, должно сойтись буквально все. За прошлый сезон я станцевала около 70 спектаклей. Это огромное количество для балетного артиста. И эйфория после выступления — очень редкое состояние.

Не как в футболе: забил гол — и бежишь с громким криком через стадион…

Тем и сложнее искусство, что у нас нет планки, которую можно преодолеть и получить медаль. Все цели артист ставит себе сам: чего он хочет достичь, как воплотить свои роли на сцене?

Образ жизни артиста балета накладывает серьезные ограничения. Вряд ли вы можете кататься на сноуборде, прыгать с парашютом?

Любые физические активности, которые могут повредить связкам ног и рук, исключены. Я и кататься на велосипеде научилась всего несколько лет назад. В детстве я попробовала, не получилось, постоянно падала, и родители решили не рисковать. И только спустя много лет я снова решилась, и все получилось. Вот это была настоящая эйфория.

А что вы делаете для развития личности?

В первые годы карьеры я вдохновлялась исключительно балетом. Читала, смотрела, постоянно ходила на спектакли. Это было очень глубокое погружение именно в балетное искусство.

Со временем эти границы начали расширяться. Сейчас меня очень вдохновляет классическая музыка. Я люблю ходить в филармонию. В моей жизни и так достаточно много визуального ряда. Даже драматический театр я люблю не так сильно, потому что там сейчас очень много современных режиссерских прочтений, смыслов, всевозможных вау-эффектов. Иногда от этого устаешь. А филармония для меня — это возможность слушать музыку и самой представлять образы, размышлять, строить ассоциации. Это медитативный процесс.

Еще я люблю выставки. В Петербурге с этим все в порядке: Русский музей напротив моего театра, и я там часто бываю. Например, на выставке Петра Кончаловского «Сад в цвету» я поймала себя на мысли, что в его картинах есть радость от каждого дня. Мы ведь все время стремимся к чему-то большему, к совершенству. А там мои глаза и душа отдыхали: прекрасные образы, удивительное сочетание красок. И теплота.

Меню сайта