«Невозможно налюбоваться этим великолепным зрелищем»
На русском впервые вышла последняя книга Стефана Цвейга
Австрийский писатель из состоятельной еврейской семьи, Цвейг всегда считал себя прежде всего европейцем. Но в конце лета 1936-го впервые оказался в Новом Свете, в Бразилии. И уже осенью, вернувшись в Великобританию, где тогда жил, выпустил серию очерков о стране. По грустной иронии последние полтора года жизни Цвейга прошли в Бразилии, куда он перебрался, спасаясь от Второй мировой. Его последней книгой стал роман «Бразилия. Страна будущего». Weekend публикует фрагмент книги, которая впервые переведена на русский язык.
Фото: Culture Club / Getty Images
Фото: Three Lions / Hulton Archive / Getty Images
Фото: Three Lions / Hulton Archive / Getty Images
Некоторые из тех уникальных особенностей, которые придают Рио его пестроту и живописность, впрочем, уже под угрозой. В первую очередь это favelas — негритянские кварталы посреди города. Увидим ли мы их через несколько лет? Бразильцы не любят о них говорить, и в социальном и гигиеническом плане это, безусловно, пережиток прошлого в центре города, который сияет чистотой и в котором благодаря образцовой санитарной службе за два десятилетия полностью искоренена желтая лихорадка, прежде массово косившая жителей. Однако они вносят в калейдоскопическую картину Рио особый оттенок, и хотя бы один из этих осколков в мозаике города стоило бы сохранить — как кусочек человеческой природы посреди цивилизации.
Стефан Цвейг «Бразилия. Страна будущего». Перевод: Дарья Андреева. Ad Marginem, 2026
Фото: Ad Marginem
Стефан Цвейг «Бразилия. Страна будущего». Перевод: Дарья Андреева. Ad Marginem, 2026
Фото: Ad Marginem
Эти фавелы имеют особую историю. Для негров, которые зачастую живут на мизерные доходы, было слишком дорого содержать квартиру в черте города, а добираться каждый день на работу из сельской местности — это лишняя езда туда-сюда и дополнительные траты. Поэтому они выбирали участки на холмах и скалах в центре Рио, в стороне от дорог, и, не заботясь правами на землю, строили себе дом — или скорее хижину. Для такого mocambo не нужен архитектор. Достаточно набрать несколько десятков бамбуковых палок и вбить их в землю. Потом заполнить пространство между ними глиной, которую предварительно следует накопать и утрамбовать. Пол утоптать ногами. Сверху покрыть чем-то вроде тростника. И фавела готова. В ней нет стекол — только несколько цинковых листов, случайно подобранных где-то в порту. Вход прикрывает занавесь, перекроенная из старого мешка, а иногда дверной проем украшен рейками из старых ящиков — и получается та же самая хижина, которую сотни лет далекие предки нынешних жильцов ставили в африканском краале. Обстановка не поражает роскошеством: самодельный стол, кровать, несколько кресел да по стенам цветные картинки, вырезанные из старых журналов. В остальном дом лишен каких бы то ни было современных удобств. Воду приходится носить от колодца по крутой, пробитой в глине или скале тропе; бесконечно, будто какой-то удивительный конвейер, женщины и дети тащат на головах драгоценную влагу, и не в кувшинах — это было бы слишком дорогостоящее приобретение,— а в старых канистрах из-под бензина. Электрический свет в лачуги не проникает — по вечерам в зарослях мигают и моргают маленькие керосиновые лампы. И вновь — крутой подъем по ступеням, камням, выемкам; по пути немудрено свернуть шею или во что-нибудь вляпаться, так как между хижинами бродит удивительнейшая скотина: козы, тощие кошки, шелудивые собаки и костлявые куры; помои выливают куда придется, и мутная вода непрерывно капает со скал; словом, в пяти минутах от роскошного пляжа или бульвара ты словно оказываешься в полинезийской лесной деревушке или в африканском краале. Ты наблюдаешь апогей примитивизма — низшую форму быта и жизни, форму, которая в Европе или Северной Америке покажется почти невероятной. Но странное дело: это зрелище не вызывает ни тоски, ни отвращения, ни раздражения, ни стыда. Негры в фавелах ощущают себя в тысячи раз счастливее нашего пролетариата, живущего на съемных квартирах. Это их собственный дом, и они вольны делать в нем всё, что захотят; по вечерам из хижин доносятся пение и смех — здесь негры сами себе хозяева. Если появится землевладелец или какая-нибудь комиссия с намерением прогнать их отсюда, чтобы построить на этом месте улицу или современный жилой квартал, они преспокойно переберутся на другую гору. Ничто не мешает им взять с собой свой утлый домишко, взвалив его на плечи. К тому же из фавел, поскольку они расположены высоко в горах, в труднодоступных углах и уступах, открывается самый прекрасный вид, какой только можно представить,— не хуже, чем из фешенебельных вилл; великолепная природа затеняет крохотные делянки пальмами и щедро кормит местных жителей бананами; это та самая удивительная природа Рио, которая не позволяет человеку унывать и хандрить, постоянно лаская его нежной, лелеющей рукой. Сколько раз я забирался по скользким глиняным ступенькам в эти негритянские селения — и никогда не встречал здесь недружелюбных, мрачных лиц. Вместе с фавелами исчезнет необычный, неподражаемый кусочек Рио, и мне трудно представить Гавею и старушку Морру без этих бесстрашно облепивших скалы деревушек, которые своей примитивностью напоминают, сколько всего мы имеем и требуем, притом что даже в абсолютном бытовом минимуме, как в капле росы, может сосредоточиться вся полнота жизни.
Фото: H. Armstrong Roberts / ClassicStock / Getty Images
Фото: Keystone-France / Gamma-Keystine / Getty Images
Фото: Imagno / Getty Images
Фото: ullstein bild / ullstein bild / Getty Images
Фото: Genevieve Naylor / Corbis / Getty Images
Фото: The Print Collector / Print Collector / Getty Images
Фото: Genevieve Naylor / Corbis / Getty Images
Фото: United Archives / M-Verlag Berlin / Universal Images Group / Getty Images
Еще одна достопримечательность Рио, которая наверняка скоро падет жертвой цивилизаторских амбиций и, возможно, еще и морали (как это уже произошло во многих европейских городах, например в Гамбурге и Марселе),— улица, о которой не принято говорить: Mangue, большой рынок любви, Ёсивара Рио. Было бы здорово, если бы напоследок сюда наведался художник и запечатлел этот квартал: как под вечерними звездами мерцают зеленые, красные, желтые, белые огни и реют летящие ускользающие тени — фантастическое ориентальное зрелище, равного которому я в жизни не видел! Удивительное переплетение судеб придает ему особую загадочность. Окно за окном — или, точнее, дверь за дверью — всюду томятся, словно экзотические животные в клетках, женщины разных рас и цветов, разного возраста и происхождения: негритянки из Сенегала и француженки, которые уже с трудом закрашивают морщины, изящные индианки и тучные хорватки; их тут тысяча, а может, и полторы, и все они ждут клиентов, которые непрерывным потоком струятся мимо, на ходу разглядывая выставленный в окнах товар. За спинами у женщин переливаются разными оттенками подвесные лампы, наполняя волшебными отсветами комнату, из мрака которой светлым пятном проступает кровать,— поистине рембрандтовская clair-obscur , которая сообщает этому обыденному и, сверх того, чудовищно дешевому занятию почти мистический оттенок. Но самое удивительное и одновременно бразильское на этом рынке — тишина, расслабленность, спокойная дисциплинированность; в то время как подобные районы Марселя и Тулона гудят от смеха, гомона, возгласов и взбесившихся граммофонов, а пьяные посетители безудержно и свирепо горланят на улицах, здесь всё живописно и тихо. Без стеснения, с южной честностью и непосредственностью, молодые люди проходят мимо этих дверей, и кто-нибудь нет-нет да скользнет внутрь, словно лучик света, сходство с которым придают белые одежды. И над всем этим тихим потаенным действом раскинуто усеянное звездами небо; даже такой уединенный уголок, который в других городах, как бы стесняясь своего рода занятий, стыдливо прячется в самых неказистых и обшарпанных кварталах, в Рио сохраняет красоту и становится триумфом цветов и отсветов.
Фото: Culture Club / Getty Images
Фото: Culture Club / Getty Images
Фото: Ludwig Boedecker / ullstein bild / Getty Images
Фото: Three Lions / Getty Images
Фото: ullstein bild / ullstein bild / Getty Images
Исчезнут ли старые bonde, открытые трамваи, уступив место «современным» закрытым вагонам? Безумно жаль, если это произойдет, поскольку благодаря им улица обретает гремящий, свистящий глянец. Невозможно налюбоваться этим великолепным зрелищем: переполненные открытые вагоны, с подножек которых свисают люди, словно гроздья белого винограда! А ночью, когда они проезжают мимо, внутреннее освещение льется на черные, желтые, белые лица — и кажется, будто по улице мчится пестрый букет цветов. Как приятно в них кататься! В самые жаркие, душные дни платишь цент — и чудесный освежающий бриз твой; ты едешь и видишь то, что из закрытого саркофага автомобиля не разглядишь: улицы, магазины, жизнь вокруг. Ни на такси, ни на личной машине не удастся исследовать настоящий Рио так, как на этом транспортном средстве, которым пользуется простой люд; только благодаря бондам (и собственным ногам) я действительно знаю Рио. И тут нечего стыдиться: даже император Педру II любил пронзительно лязгающие по рельсам старомодные вагоны так сильно, что имел собственный трамвай для выездов в народ. Было бы непростительной ошибкой истребить эту немного шумную, тряскую романтику, променяв ее на то, что и так есть у всех, и потеряв то, что свойственно только Рио,— яркую, беспечную живость!