«И стали они навсегда Ви Старшим и Ви Младшим»

Фрагмент нового сборника Салмана Рушди «Одиннадцатый час»

Впервые на русском языке — пять новелл автора о старении и памяти, смерти и наследии. Weekend первым публикует фрагмент из книги, который, кажется, перекликается с началом самой известной книги автора, которую необязательно называть.

День, когда упал Младший, начинался как и любой другой: рябь в воздухе от вспышки зноя, трубный глас солнца, набегающий волнами шум машин, молитвенный напев в отдалении, музыка из второсортного кино этажом ниже, танцы в соседском телевизоре с тряской бедрами, детский плач, материнский окрик, смех неизвестного происхождения, алые плевки, велосипеды, свежезаплетенные косички школьниц, запах крепкого кофе, промельк изумрудного крыла в листве... Старший и Младший, два глубоких старика, очнулись в своих спальнях на четвертом этаже дома цвета морской волны в зеленом переулке неподалеку от пляжа Эллиотс-Бич, где по вечерам обычно собиралась молодежь, чтобы исполнять ритуалы юности,— по соседству с поселком рыбаков, у которых на все эти вольности не было времени. Бедняк — он днем и ночью пуританин. А старики исполняли свои ритуалы, и дожидаться вечера им не нужно было. Когда солнце вонзило в них свои лучи, проникнув сквозь жалюзи, оба с трудом встали на ноги и, пошатываясь, вышли на соседние лоджии, появившись на сцене почти одновременно, как герои старинной сказки, попавшие в силки фатальных совпадений, не способные избежать последствий случая.

Почти сразу они заговорили. Слова их были не новы — ритуальные реплики, реверансы новому дню в формате переклички, похожей на ритмический диалог, или поединок виртуозов карнатической музыки на ежегодном декабрьском фестивале. (Карнатическая музыка — индийская классическая музыка, распространенная преимущественно на юге страны.— Прим. пер.)

— Скажи спасибо, что мы обитаем на юге,— начал Младший, зевая и потягиваясь.— Южане мы — на юге города живем, и на юге страны, и на юге материка. Хвала Всевышнему! Мы душевные ребята, неспешные и любвеобильные, не то что эти северяне, холодные, как рыбы.

Старший, почесав сначала живот, потом затылок, тут же ему возразил.

— Во-первых,— заявил он,— юг — это условность, его договорились так называть, и только поэтому он существует. А вот считалось бы, допустим, что верх земного шара с другой стороны! И были бы мы северянами. Вселенной безразлично, где верх, где низ, как, скажем, и собаке. Собака север от юга не отличает. Во-вторых, тебя, например, особенно душевным не назовешь, а услышав о твоем так называемом любвеобилии, всякая женщина рассмеялась бы, но ты уж точно нетороплив, и это еще слабо сказано.

Так они и жили — вечно схватываясь, нападая друг на друга, подобно древним борцам, связанным веревкой за лодыжки. Веревкой этой, так крепко их сопрягшей, было имя. По любопытной случайности — которую они считали судьбой, но вслух называли проклятием,— оба носили одно и то же имя, длинное, как и многие имена южан, и оба ленились его выговаривать. Отменив имя, сократив его до инициала V, они сделали свою связку невидимой, но существовать-то она не перестала. Старший и Младший повторяли друг друга и во многом другом — оба были тонкоголосые, жилистые и среднего роста, оба близорукие и оба, всю жизнь прогордившись своими зубами, покорились в конце концов унизительной неизбежности протезирования, но это неупотребляемое имя, это симметричное V, Имя-Которое-Не-Выговоришь, объединяло их прежде всего, и уже много десятилетий.

Дни рождения у стариков, правда, не совпадали. Один был на семнадцать дней старше другого. Отсюда и произошли, наверное, «Старший» и «Младший», хотя прозвища эти использовались так давно, что все уже забыли, кто же их придумал. И стали они навсегда Ви Старшим и Ви Младшим, вечно спорившими друг с другом не на жизнь, а на смерть, Младшим Ви и Старшим Ви. Обоим исполнился восемьдесят один год. Если старость сравнивать с вечером, за которым следует полуночное забвение, для них уже давно шел одиннадцатый час.

— Выглядишь ужасно,— сказал Младший Старшему, как говорил каждое утро.— Словно помирать собираешься.

Старший, угрюмо кивнув, отвечал — тоже согласно их частной традиции:

— Лучше так выглядеть, чем как ты — словно все еще жить собираешься.

Оба теперь плохо спали. Лежали по ночам на жестких постелях без подушек, гоняя беспокойные мысли за сомкнутыми веками. Из них двоих Ви Старший прожил гораздо более насыщенную жизнь. У него было девять старших братьев, и все они преуспели на избранном поприще, сделавшись спортсменами, учеными, педагогами, военными, священниками. Он и сам стал в колледже чемпионом по бегу, потом дослужился до высокого поста в железнодорожной компании и много лет ездил по железным дорогам — десятки тысяч километров отмахал, убеждаясь сам, а затем убеждая начальство, что безопасность обеспечивается. Он женился на хорошей женщине, стал отцом шестерых дочерей и троих сыновей, которые, оказавшись в свою очередь все как один плодовитыми, понаделали ему вагон внуков, а именно тридцать три. Девять его братьев тоже наплодили детей — племянников и племянниц Старшего (и их в общей сложности было тридцать три), а те взвалили на него еще не меньше ста одиннадцати родственников. Многие посчитали бы это подарком судьбы, ведь человек, которому посчастливилось иметь семью из двухсот пяти человек, воистину богат, однако аскетичному Старшему такое изобилие причиняло легкую, но непроходящую головную боль.

— А как бы спокойно жилось, будь я бездетным,— частенько говорил он Младшему.

Выйдя на пенсию, Старший каждый день встречался с девятью своими друзьями, они собирались поблизости, в одной из кофеен района Бесант-Нагар,— поговорить о политике, шахматах, поэзии и музыке, и некоторые комментарии Старшего на упомянутые темы публиковались в лучшей городской газете. В числе его друзей были и редактор этой газеты, и один из ее постоянных авторов — местная знаменитость, любитель (немного) побуянить и (много) выпить, но при этом автор уморительнейших политических карикатур. Был и лучший астролог города, который учился на астронома, но пришел к убеждению, что истинные послания звезд через телескоп не считываются; был и стартер, много лет стрелявший из пистолета на популярнейших скачках, и прочие. Старший наслаждался их обществом и любил говорить жене, что это великое дело — иметь друзей, у которых постоянно чему-то учишься. Но все они уже поумирали. Сгорели один за другим, и кофейня, где сохранилась бы память о них, пошла под снос.

Из десяти братьев остался он один, и жены братьев тоже давно отправились на тот свет. Даже добрая жена Старшего умерла, и он на старости лет женился повторно — нашел себе через брачного агента вдову с деревянной ногой, но этим удобным для обоих союзом оба были недовольны. Вместо несчастливого одиночества они попали в ловушку несчастливого сожительства. Старший относился ко второй жене с таким раздражением, что удивлял собственных детей и внуков. «В мои годы особо выбирать не приходится,— язвительно говорил он ей,— вот и пришлось взять тебя». Она платила ему той же монетой, игнорируя его простейшие требования, даже просьбу принести воды, а уж в этом культурные люди никому и никогда не отказывают. По имени — Аарти — Старший никогда ее не называл. Уменьшительно-ласкательных имен тоже не использовал. Говорил только «женщина» или «жена».

Он терпел многочисленные недуги глубокой старости, ежедневные наказания посредством уретры и кишечника, колена и спины, и постепенно наползающую катаракту, и одышку, и ночные кошмары — ослабевший механизм постепенно выходил из строя. Дни его пустовали в томительном бездействии. Раньше, чтобы чем-то себя занять, он преподавал математику, пение и ведическую науку. Но ученики к нему больше не ходили. Остались только жена с деревянной ногой, мутный экран телевизора и Младший. А этого было отнюдь не достаточно. Каждое утро он сожалел, что не умер ночью.

Из двухсот пяти младших членов его семьи немало уже отправилось в погребальный костер. Старший не помнил, сколько в точности, и имена их неизбежно ускользали из памяти. А многие из оставшихся в живых приходили навещать его и относились к старику заботливо и нежно. Когда он заявлял, что пора бы и умереть, а случалось это частенько, они делали горестные лица, сникали или, наоборот, становились жестче — в зависимости от характера — и говорили ему ободряющим, утешительным и, разумеется, обиженным тоном о драгоценности жизни, в которой так много любви. Но любовь стала досаждать ему, как и все остальное. Мое семейство — как москиты,— думал он,— звенящий рой, а вся любовь их — одни укусы и зудение.

— Как жаль, что нет такой спирали: зажег — и отпугнул родню! — говорил он Младшему.— Или сетки специальной — над кроватью натягивать.

Меню сайта