«Он жил слишком рано»

21 августа 1871 года в Орле родился Леонид Андреев. Судьба отсчитала ему 48 лет — и все они были прожиты так, будто он знал, что времени у него мало. Weekend рассказывает историю одного из самых ярких русских писателей начала XX века.

Текст: Анна Кашурина

Корней Чуковский, написавший о Леониде Андрееве один из лучших своих очерков, заметил: «Слово "смерть" он произносил особенно — очень выпукло и чувственно, как другие произносят слово "женщина"». И это не было позой. «Тут у Андреева был великий талант,— пишет Чуковский.— Он умел бояться смерти, как никто».

«Смертельным, отчаянным ужасом» пропитаны едва ли не все его книги. Сегодняшний читатель поймет это не хуже читателя-современника.

«Если останусь жив — значит, есть смысл»

Но для начала – немного истории «16 +».

В свои шестнадцать Леонид гулял с товарищами вдоль железной дороги. Заслышав гул приближающегося поезда, вдруг бросился на шпалы. Локомотив пронесся над ним.

Позже он запишет в воспоминаниях: «...я лег между рельс, задавшись вопросом: если останусь жив — значит, есть смысл в моей жизни, если же поезд раздавит меня, стало быть, в этом есть воля Провидения... Мне зашибло грудь и голову».

Он выжил. (Рубашка была изорвана в клочья, лицо расцарапано.) С этого дня у него началась бессонница — первые проявления тяжелой неврастении, которая будет мучить его всю жизнь и проявляться в отчаянных поступках в периоды душевных терзаний.

«Все называли меня турчонком»

Отец Леонида, Николай Иванович Андреев, по семейному преданию, был внебрачным сыном орловского помещика и крепостной. Мать — дочь разорившегося польского шляхтича. В доме росли шестеро детей, двое из них, Зинаида и Всеволод, умерли в психиатрических лечебницах. Еще один брат, Павел, сильно пил. Отец и вовсе был хроническим алкоголиком и умер в 42 года от апоплексического удара. У самого Леонида позже диагностируют «острую неврастению» (что бы это ни означало в медицине того времени).

Первыми друзьями его детства почему-то стали пленные турки, которых привезли в Орел после Русско-турецкой войны. Позже вспоминал: «Меня особенно любили пленные турки, они брали меня на руки, угощали сластями и нянчили меня как своего... Все называли меня турчонком, а товарищи посмеивались надо мной...»

В шесть лет он выучился грамоте и с тех пор «читал чрезвычайно много, все, что попадалось под руку». Любимые авторы — Жюль Верн, Эдгар По, Лев Толстой, Всеволод Гаршин (известно, что та же «неврастения» привела Гаршина к печальному концу).

Однако в гимназии Андреев учился скверно, даже оставался на второй год. Списывал у одноклассников задачки, зато взамен писал за них сочинения — умел стилизовать «под Чехова», «под Гаршина», «под Толстого». Увлекался живописью, но в Орле не было возможности обучаться рисованию. Судя по всему, он был одаренным самоучкой: уже в студенческие годы он рисовал портреты на заказ по три-пять рублей за штуку. Позже его живописные опыты хвалили такие разные мастера, как Рерих и Репин.

Одноклассники дали ему кличку Герцог — за гордость, независимость и высокомерие. И немудрено: уже подростком Андреев взахлеб читал Шопенгауэра и Гартмана.

В 17 лет сделал в дневнике довольно страшную запись, где обещал, что «своими писаниями» разрушит и мораль и установившиеся человеческие отношения, разрушит любовь и религию — и закончит свою жизнь «всеразрушением».

В 1891 году Леонид Андреев закончил школу и поступил в Петербургский университет на юридический факультет, откуда вскоре был отчислен за неуплату. В Петербурге начал писать первые рассказы, но из редакций рукописи возвращали «со смехом». Покинул столицу, поступил в Московский университет – и тоже на юридический факультет. В Москве, по его словам, «материально жилось лучше: помогали товарищи и комитет» (речь еще не шла о партийных ячейках, а скорее о студенческих организациях взаимопомощи).

В 1897 году Леонид Андреев получил диплом адвоката. Работал помощником присяжного поверенного, одновременно печатал в газете «Курьер» судебные репортажи и фельетоны под псевдонимом James Lynch. За гроши сочинял для газет объявления (например, о часах работы московских музеев).

Началом литературной деятельности он считал публикацию пасхального рассказа «Баргамот и Гараська» в 1898 году. Популярный и авторитетный Максим Горький, прочитав рассказ, заявил, что от него «повеяло крепким дуновением таланта».

«Я особенно силен тогда, когда отрицаю»

И действительно, успех пришел быстро. В 1901 году вышел сборник рассказов, который принес Андрееву всероссийскую известность. Но одновременно обострилась и болезнь. В том же году он лечился в Императорской университетской клинике нервных болезней в Москве. Профессор Черинов диагностировал ту самую неврастению — но по Москве прошел слух, что писатель сошел с ума.

Сам Андреев позже утверждал, что лечился не от психической болезни, а от заболевания сердца (грудная жаба, или стенокардия). После выхода из клиники он завел велосипед и стал заниматься спортом, но, по словам современников, через месяц вернулся в общество «с неугасимою лампадою тоски и сомнения в прекрасных глазах».

Процессы в обществе не прошли мимо него. В 1905 году он уже укрывал у себя революционеров, предоставлял квартиру для собраний ЦК РСДРП. За это в феврале 1905 года был посажен в тюрьму и провел в крепости около месяца. Позже по не слишком понятным причинам он считал себя противником большевиков. «Я особенно силен тогда, когда отрицаю»,— говорил он о себе.

Что же касается профессионального мастерства, то Андреев не ограничивался прозой и живописью: так, на заре кинематографа он стал одним из первых теоретиков и профессиональных киносценаристов; кроме того, увлекался зарождавшейся тогда цветной фотографией.

Чуковский писал: «От ужаса смерти он спасался, хватаясь за цветную фотографию, за граммофоны, за живопись... И нелепо было бы думать, что эти увлечения были случайны».

Ужас не отступал.

«Иронический запах»

И вдруг — чудо. Его полюбила Шурочка, Александра Велигорская. «Твоя рука вытащила меня из бездны»,— писал он ей. Она была для него целым миром, его помощницей и критиком. Именно ей он посвятил рассказ «Ангелочек» и пьесу «Жизнь Человека».

Они обвенчались в 1902 году, и на несколько лет его жизнь стала спокойнее. Но чудо не длится вечно. Его жена умерла в ноябре 1906 года от послеродового сепсиса (новорожденного назвали Даниилом, и он известен в мире не меньше — но мы забегаем вперед).

Шурочке было двадцать пять. Леонид держал ее за руку до самой смерти. Позже он рассказывал об этом Горькому: «Понимаешь, — говорил он, странно расширяя зрачки, — лежит она еще живая, а дышит уже трупным запахом. Это очень иронический запах».

Он не отворачивается. Он фиксирует это как писатель.

После смерти жены он погрузился в многолетнюю депрессию. Андреев страшно мучился, пил и стыдился своих запоев, просил прощения. Домашние вспоминали: он напивался и не спал. «Почему не спишь?» — спрашивали его. «Боюсь протрезветь»,— отвечал он.

Горький писал о нем: «Писание было для него опьянением, очень сильным; в молодости, впрочем, он вообще пил; и, как рассказывал, наибольшая радость в том заключалась, что уходил мир обычный. Он погружался в бред...»

«Ты вообще нехороший человек,— говорил он Горькому,— пьешь много, а не пьянеешь, от этого дети твои будут алкоголиками. Мой отец тоже много пил и не пьянел, а я — алкоголик».

Он был человеком, который шутил, как никто. Бывало, в своей знаменитой красной рубашке, которая не менее знаменита, чем желтая кофта Маяковского, он ходил, курил и замышлял очередную выходку.

Однажды он уговорил местных золотарей наполнить свои бочки нечистотами и привезти их к балкону великого князя — губернатора Москвы. И когда великий князь проснулся и открыл дверь, несравненный аромат разносился по всей Москве.

«Он говорил им истину, а они слышали только голос»

Страх смерти, постоянное заглядывание в бездну — все это переплавилось в его текстах. А эти тексты порой умнее, чем кажется. Так, «Рассказ о семи повешенных» довольно неожиданно утверждает: перед лицом смерти человек всегда одинок. В рассказе пять героев, революционеров, и ни один больше не грезит о светлом будущем: все они думают только об ужасе смерти.

Горький был возмущен. Писал: «Стыдно за былых товарищей по "Знанию"». Но Андреев не отступался. Его «Бездна» и «Тьма» — скандальные рассказы. В «Бездне» молодой человек после того, как хулиганы изнасиловали его спутницу, сам (будучи в полубессознательном состоянии) насилует ее.

Или «Красный смех»: Блок, прочитав его, чуть не сошел с ума. По его же воспоминаниям, он сидел, пил чай, его трясло. Он написал: «Хотелось сразу же идти к Андрееву и спросить у него, потому что он знает».

«Иуда Искариот»: в интерпретации Андреева Иуда не просто злодей, а трагическая фигура, которая берет на себя вину, чтобы миссия Христа состоялась.

Иуда говорит: «Я дал бы ему Иуду, смелого, прекрасного Иуду! А теперь он погибнет, и вместе с ним погибнет и Иуда». Он любит Христа больше всех, но понимает, что без предательства великая миссия не состоится.

«Елеазар»: воскресший из мертвых приносит с собой не радость, а ужас. Император говорит Елеазару: «И ты лишний здесь. Я не знаю, кто ты, я не знаю, что ты видел там,— но если ты лжешь, я ненавижу ложь твою, но если ты говоришь правду — я ненавижу твою правду». Елеазар молчит. И это молчание страшнее любых слов.

«Тише, человек умирает»

Читать Андреева сегодня тяжело. И это не проклятье неактуальности (как у какого-нибудь Аверченко). Это проклятье куда более серьезное: дыхание вневременной тьмы.

Вот «Жизнь Человека» — пьеса, в которой сама жизнь показана как череда этапов под взглядом безликой силы — «Некто в сером, именуемый Он». «Неудержимо влекомый временем, он непреложно пройдет все ступени человеческой жизни, от низу к верху, от верху к низу». И финал: «Некто в сером задувает свечу. И говорит: "Тише, человек умирает". И наступает тишина».

Или «Анатэма» — пьеса о столкновении веры, разума и зла. Анатэма, дух отрицания, говорит: «Я Анатэма, у меня нет сердца, на адском огне высохли мои глаза, и нет в них слез, но если б были они — я все их отдал бы Давиду». И в ответ на это — голос веры: «Безграничной дали времен отдаю я дух человека: да живет он бессмертно в бессмертии огня, да живет он бессмертно в бессмертии света, который есть жизнь».

Прозорливый Блок говорил, что вокруг Андрея все время «вьется хаос». «И он даже иногда его показывает,— писал Блок,— как показывают собачку. Или как показывают какой-то цирковой трюк».

«Ты замечаешь то, на что другие не смотрят»

Вернемся назад: второй сын писателя, Даниил Андреев, родился в 1906 году. Мать умерла от родовой горячки вскоре после рождения ребенка. Леонид был настолько раздавлен горем, что не мог видеть сына, которого считал причиной смерти любимой Шурочки. Двухнедельного Даню забрала сестра матери. Леонид появлялся дома эпизодически, чаще писал короткие письма. Однажды из Рима прислал открытку: «Сыночек Данила. Вот что выросло под носом у твоего папы. Целую тебя. Твой — Леонид отец». Андреев замечал, что Даня увлекся астрономией, и писал: «Даня совсем как мой герой из драмы "К звездам": кругом бушует война и революция, а он пишет мне целое письмо — только о звездах». Они переписывались шифрами — играли в азбуку Морзе.

Когда же сам Даня в детстве присылал отцу свои маленькие сочинения (вроде «Путешествия насекомых»), Леонид отвечал: «Пиши еще, мне интересно. Расскажи, что дальше».

А в одном письме, когда Даня опять описывал любимые звезды, Леонид ответил сыну: «Ты замечаешь то, на что другие не смотрят. Это самое ценное».

Так и случилось. Даниил сохранил эту остроту взгляда и возвел ее в систему. В его мистическом трактате «Розе Мира», который он писал во Владимирской тюрьме (зная, что книга не выйдет при его жизни), нет того отчаянного ужаса перед смертью, который пронизывает прозу Леонида. Сын пошел дальше.

В свое время Леонид фиксировал: «мир стал пустым». Даниил добавляет: «В эпохи великих потрясений завеса между мирами становится тоньше, и сквозь нее проглядывает то, что обычно скрыто».

«Он уходил туда, куда другие боялись заглянуть»

Андрей Белый писал об Леониде Андрееве: «он был одним из тех, кто пробует границы человеческого сознания. Он уходил туда, куда другие боялись заглянуть». И он делал это с мучительной честностью, без желания приукрасить или отвлечься. И эту способность — не отводить взгляд — он передал сыну.

В «Розе Мира» Даниил Андреев пишет: «Вестник не выбирает, быть ему вестником или не быть: он узнает о своем назначении тогда, когда отказаться уже невозможно». Его отец Леонид не выбирал свою муку. Он просто не мог от нее отказаться.

В той же книге есть слова: «Его дело — не убеждать, а свидетельствовать: сказать то, что ему было дано увидеть, хотя бы никто не поверил». Это почти буквальное описание того, как жил и писал его отец.

Леонид писал в «Красном смехе»: «Слова повторялись, но смысла в них уже не было; они звучали как пустые жестяные коробки, которые катятся по мостовой». Даниил отвечает в «Розе Мира»: «В эпохи великих потрясений завеса между мирами становится тоньше, и сквозь нее проглядывает то, что обычно скрыто».

Отец фиксирует трещину. Сын наблюдает, что видно сквозь нее.

Мережковский, который много спорил с Андреевым о Боге, после его смерти сказал: «Он искал Бога, как никто. Он искал Его в самых темных углах своего сознания. Он хотел увидеть Его лицо, а увидел только тьму. Но не перестал искать».

Горький же сказал о его драматургии и прозе самую точную фразу: «Нельзя же каждый день питаться только мозгами, особенно если они всегда недожарены».

«Писанию он отдавался до полного истощения сил»

Чуковский вспоминал кабинет Андреева: «Он любил огромное. В огромном кабинете, на огромном письменном столе стояла у него огромная чернильница. Но в чернильнице не было чернил. Напрасно вы совали туда огромное перо». «Камин в его кабинете был величиной с ворота, а самый кабинет — точно площадь. Андреев ходит по огромному своему кабинету и говорит о морском...» — вспоминает Чуковский.

Это правда: писатель любил море. В яхт-клубе в Териоках (нынешний Зеленогорск) он был частым гостем.

На своей финской даче он работал ночами. Иногда — не писал совсем. Но когда начинал снова, отдавался этому до конца. Мог написать большую повесть за три-пять дней, не отрывая пера от бумаги. Он был один со своим страхом, и единственным его спасением была работа.

Тот же Чуковский отмечал: «Писанию Леонид Андреев отдавался с такой же чрезмерной стремительностью, как и всему остальному,— до полного истощения сил».

После революции Леонид Андреев так и остался в своем дачном доме в Финляндии, в местечке Ваммельсуу (нынешнее Серово). На этой же даче долгое время жил и его старший сын Вадим, который по семейной «традиции» был литератором, большую часть жизни провел в эмиграции и там же издал несколько поэтических сборников. В своей вынужденной эмиграции писал Леонид мало, много болел. 12 сентября 1919 года он умер от разрыва сердца. Ему было 48 лет.

Горький, узнав о его смерти, закашлялся, скрывая слезы, и сказал: «Пожалуй, умер мой единственный друг». Позже он напишет в очерке: «Умер человек, который слишком рано и слишком много понял. Он изнемог от тяжести своей мысли. Умер, потому что душа его не вмещала той правды, которую он увидел».

Тело Андреева не предавали земле пять лет. Наконец в 1956 году его перезахоронили на Литературных мостках Волкова кладбища в Ленинграде.

Горький написал ему скорбную эпитафию: «Андреев прожил трудную жизнь и умер, поняв, что жил слишком рано и что — не понят».

И все же он оставил десять томов прозы и драматургии, которые, по словам Чуковского, «составили бы славу любой европейской литературы». А его сын Даниил через десятилетия, в глухое советское время сидя во Владимирской тюрьме, создал «Розу Мира» — книгу, в которой попытался ответить на вопросы, которые мучили отца.

Впрочем, эти вопросы обещают остаться вечными.