Линия от Дюрера к Кащею
150 лет назад, 16 августа 1876 года, родился Иван «Железная Рука» Билибин
Художник Билибин известен прежде всего как автор сказочных рисунков, изображавший царевен и жар-птиц в изящном духе модерна. К работе он подходил основательно: чтобы глубже погрузиться в народную культуру, путешествовал по русскому Северу, собирал старинные вышивки и пряничные доски. Но при этом мало напоминал сухого педантичного исследователя. Современники вспоминали его как шумного и яркого харизматика. А еще как баловня судьбы: ему удалось быстро найти свой стиль и уже в 24 года вкусить плоды славы. Хотя жизнь — вполне в сказочном духе — подбросила ему впоследствии немало испытаний.
Иван Билибин. «Иллюстрация к "Сказке о трех царских дивах и об Ивашке, поповском сыне"», 1910
Фото: Государственный Русский музей
Считается, что художнику для вдохновения нужно хорошенько пострадать. Биография Ивана Билибина уверенно опровергает этот штамп. Современники вспоминали его как милейшего человека, остроумного и жизнерадостного, работавшего словно между делом — но всегда виртуозно. Себя он в шутку называл Жан Жаковлевичем, а Жан-Жака Руссо — Иваном Яковлевичем, и уверял, что это одно и то же.
Подшучивал над Репиным
Он вырос в интеллигентной семье «с либеральным оттенком». Отец, Яков Иванович, был военно-морским врачом. Мать, Варвара Александровна, одаренная пианистка, обожала сына. Правда, по словам ее внука Александра Билибина, «не давала... ни малейшей свободы и самостоятельности… вплоть до университетских лет». Иван окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета, но еще в студенчестве задумался об искусстве. Занимался в рисовальной Школе общества поощрения художеств, два месяца провел в Мюнхене — в мастерской Антона Ажбе, через которую прошли многие, от Петрова-Водкина до Кандинского. Баварию Билибин описывал в своей характерной шуточной манере: «В Мюнхене вечный дождь. Я объясняю его исключительно пивом: пивные испарения подымаются в горы и ниспадают в виде дождя, а так как пиво тут пьют вечно, то и дождь идет вечно».
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: РИА Новости
Важной фигурой, повлиявшей на становление Билибина, был Илья Репин: «высшее существо, выжегшее каленым железом, своим Иваном Грозным, неизгладимый след на всю жизнь». Билибин учился у него в школе-мастерской княгини Марии Тенишевой, потом — в Академии художеств. Впрочем, формально верным репинцем так и не стал, выбрав для себя иной путь — «Мир искусства». И вместе с товарищами даже подшучивал над Репиным. Вторая жена Билибина, художница Рене О’Коннель, вспоминала: «На одном из диспутов, где выступал Репин, компания мирискусников, в том числе Александр Бенуа и Билибин, послала Репину конфетную коробку, но в ней были не конфеты, а репа. Мальчишеская шалость, но им было весело. Репин тогда был уже стариком, на закате своих творческих сил, и, пожалуй, это было безжалостно. Но и он не скупился в нападках на своих противников».
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Впоследствии Билибину, видимо, было стыдно вспоминать об этих шалостях. По крайней мере, в статье, приуроченной к кончине учителя, он выступил в его защиту. Например, утверждал, что обвинять Репина в «приверженности к литературщине и фабуле» не слишком правильно. Ведь «изящная безделушка XVIII века о каком-нибудь поцелуе маркизы есть тоже литература»: намек на фантазии о прошлом, которыми увлекались его товарищи по цеху — мирискусники.
Открывал народную культуру
В нее Билибин погрузился не сразу: важной вехой стал 1899 год, когда он провел лето у друзей в Весьегонском уезде Тверской губернии. Именно тогда он начал иллюстрировать русские сказки, хотя никак к этому специально не готовился. Под рукой оказались лишь рисунки с деревенской натуры и книжка Василия Сиповского «Родная старина» о происхождении древних славян: «И вот с этим-то багажом я и пустился в свое дальнее плавание. Была молодость, пыл и любовь к своей стране. Ни русского лубка, ни иконографии я тогда не знал».
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Его первыми рисунками стали «Сказка об Иване-царевиче, Жар-птице и о Сером волке», «Перышко Финиста Ясна Сокола», «Царевна-лягушка», «Василиса Прекрасная» и «Сестрица Аленушка и братец Иванушка». Вскоре они вышли из печати, и успех оказался невероятным. Билибин создавал не отдельные иллюстрации, а книжку целиком — продумывая все, вплоть до шрифта. В его графике соединилось то, что он любил: от японской гравюры и Дюрера до остромодного в то время Обри Бердслея. Вдохновлялся он и предметами старины, которые увлеченно собирал: от прялок и туесков до сарафанов с кокошниками. При этом Билибин считал, что глупо копировать древнее русское искусство: нужно на его основе придумать что-то новое.
Не умел рисовать аэропланы
С живописью отношения у Билибина не задались: современники отмечали, что он не любил «больших» живописцев, и это чувство было взаимным. Зато графиком он оказался первостатейным. Себя Билибин называл Иван Железная Рука — за твердость и четкость линии. Рисовал сразу набело, без поправок — в этом заключался высший шик. Его тонкий черный «проволочный» контур нравился далеко не всем, но художник, несмотря на свою мягкость, не изменял выбранному стилю. При этом он понимал, что стал заложником собственного метода. Одно дело былины вроде «Вольги» или работы для театра — например, в 1909 году он оформил «Золотого петушка». Но можно ли изобразить в билибинском духе реалии XX века? Его ученик Николай Кузьмин рассказывал: «Я помню, как… в 30-х годах в Гослитиздате на предложение взять проиллюстрировать современный роман он отвечал, заикаясь: "Я н-не ум-мею рис-со-вать а-а-аэропланов!" Дело, конечно, не в аэропланах. Не только современная, но и классическая русская литература оставалась за пределами средств билибинской школы».
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Ивангородский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Будучи перфекционистом, Билибин работал медленно: идеальным считал темп пять квадратных сантиметров в день. Правда, как вспоминал его сын, в зрелые годы это приводило к срывам сроков: «Мне говорили люди, работавшие с ним в постановке его последних опер, что было почти невозможно работать из-за задержек. Отец так углублялся в работу над законченностью эскиза, что совершенно не считался со временем, требуемым для приготовления самих декораций и костюмов».
Начинал жизнь с нуля
Современники описывали Билибина как изящного брюнета, лицо которого напоминало древние иконописные лики. А еще — как безудержного эстета и франта. Он не любил ничего кричащего и даже в деревне тщательно подбирал свой гардероб. Впрочем, был у него и серьезный недостаток — любовь к спиртному. Злые языки утверждали, что это пагубно влияло на его семейную жизнь. Первой женой Билибина была художница Мария Чемберс, родившаяся в Петербурге в ирландской семье. Второй — тоже художница с ирландскими корнями, Рене О’Коннель. А третьей — Александра Щекатихина-Потоцкая, с которой Билибин наконец, кажется, остепенился. Она была подругой Рене, вышла замуж за юриста Николая Потоцкого и овдовела, а в 1923 году с сыном Мстиславом уехала к Билибину в Каир, где тот жил с 1920 года.
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Ивангородский музей
Фото: Государственный центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина
Вообще, художник воспринимал свой отъезд как приключение — и возможность получить впечатления, важные для работы. Даже ужасающие бытовые условия — в трюме парохода «Саратов», где свирепствовал тиф, а потом и в лагере в Египте, когда их держали на карантине,— не смогли истребить его оптимизма. Он, конечно, сетовал, что пришлось начать жизнь с нуля и чувствовал себя нищим студентом: «Временами это раздражает, так как нельзя купить нужной книги или какой-нибудь живописной старой тряпки». И все же восхищался древним Каиром: «Мне казалось, что передо мною ожила одна из страниц "Тысячи и одной ночи"; не верилось, что все это существует в натуре».
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Здесь у него появились заказчики, богатые греки, и дела вроде бы начали налаживаться. Но жена Шурочка уговорила переехать в центр художественного мира — Париж. Здесь Билибин, несмотря на театральные заказы, ощутил все тяготы эмиграции. Деньги, привезенные из Каира, быстро растаяли. В 1929 году грянул экономический кризис. Художник остро ощущал свое одиночество: разлука с родиной подействовала на него сильнее, чем он ожидал. Вместе с еще одним бывшим весельчаком Константином Коровиным они устраивали грустные попойки: «Коровин, уставившись в него мутными глазами, вдруг задает вопрос: "Ваня, русский я человек?" — "Н-ну, русс-ский, ла-ладно!" А он посидит, посидит и опять начинает приставать: "Ваня, русский я человек или нет?"»
Продолжал верить в чудо
В конце концов Билибин решил вернуться на родину. В 1936 году они с Шурочкой прибыли в Советский Союз и поселились в Ленинграде. Художник занялся оформлением книг — своим самым любимым делом, сотрудничал с театрами, преподавал. В блокаду он отказался уезжать из города. Когда квартиру разбомбили, супруги переселились в бомбоубежище при Академии художеств. Ученица Билибина Кира Воронец-Попова вспоминала: «...чувство юмора не покидало его. Он сразу со смешинками в глазах начал жаловаться, что Шурочка спрятала выданное по карточкам вино и не дает ему. Шурочка оправдывалась тем, что вино надо растянуть на длительный срок, а не сразу все выпить».
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Даже в блокадных работах сохранен удивительный билибинский стиль. Словно не было в его жизни ни голода, ни кризиса, ни эмиграции, и только древние сказки и былины оставались единственной реальностью. В феврале 1942 года Иван Билибин скончался от истощения.