«Насилие в замедленной съемке — это как по-настоящему хороший секс»
Николас Виндинг Рефн о фильме «Ее личный ад»
Новая картина датского режиссера, чьи криминальные истории, по крайней мере внешне, не спутать ни с чьими другими, выходит в российский прокат 23 июля. Премьера фильма состоялась на 79-м Каннском кинофестивале, на полях которого Weekend и расcпросил автора о его возвращении к полному метру, пережитой встрече со смертью и о кинематографе, из которого убрали повествование.
Фото: Julie SEBADELHA / AFP
Фото: Sameer AL-Doumy / AFP
В 2011 году Рефн снял «Драйв» — неонуар с Райаном Гослингом в роли голливудского каскадера. Фильм стал сенсацией, а жюри Каннского кинофестиваля во главе с Робертом Де Ниро вручило Рефну приз за лучшую режиссуру. Следующие его фильмы — «Только Бог простит» (2013), опять с Гослингом, и «Неоновый демон» (2016) с Эль Фэннинг — снова попали в каннский конкурс и подтвердили его режиссерский стиль: чистые цвета (Рефн не различает средние оттенки из-за дальтонизма), визуальная симметрия, замедленный ритм и насилие как ритуал. Вскоре после этого режиссер ушел на телевидение, снял сериалы «Слишком стар, чтобы умереть молодым» (2019) для Amazon и «Копенгагенский ковбой» (2023) для Netflix. В полнометражное кино он вернулся 10 лет спустя. Этому предшествовало экстраординарное событие — остановка сердца на 25 минут. Едва вернувшись к жизни, режиссер решил, что ему еще есть что сказать. В этом году он вернулся на Каннский кинофестиваль, в программу полуночных показов, с новой картиной «Ее личный ад».
История состоит из нескольких параллельных сюжетов: убийца в блестящем костюме по прозвищу Кожаный человек ходит по затянутому туманом неоновому городу, американский солдат (Чарльз Мелтон) охотится на него и одновременно ищет свою пропавшую дочь, а молодая женщина (Софи Тэтчер) пытается справиться с детской травмой. Режиссер явно делает ставку на кино ощущений, на визуальный ряд в духе братьев Люмьер. Зрителю приходится подолгу наблюдать за женщинами в мерцающих футуристичных нарядах, которые танцуют и размышляют о красоте и судьбе, растягивая слова в томной, почти предсмертной манере, в то время как на заднем плане плывут абстрактные цветовые пятна (неоновые цвета остались), пустые коридоры отелей и мягко сияющий компьютерный мегаполис. Пино Донаджо, композитор фильмов Брайана Де Пальмы и Дарио Ардженто, написал почти литургическую партитуру для струнных, которая держит фильм вместо фабулы.
Как начался этот проект?
У меня было несколько идей: одна о девушке, которая попадает в несуществующий город, другая о человеке, который хочет отправиться в ад. Замыслы никак не пересекались, поэтому я придумал третью линию и создал гламурного и сексуального монстра. Появился целый калейдоскоп идей, которые нужно было связать, и это стало «моим настоящим адом». В какой-то момент я почувствовал, что хочу сделать «оперу», а для этого мне нужен был композитор. Я уже давно был поклонником Пино Донаджо, даже слушал его произведения во время работы. Но я совсем не был уверен, жив ли он еще. Я поискал информацию в интернете, связался со знакомыми в Италии, и Пино разыскали. Мы встретились в Милане, и он согласился участвовать в проекте.
Ваш стиль узнается с первого кадра. Это осознанный выбор?
Думаю, у каждого из нас свой вкус, и нас привлекают разные стили. Например, я убежден, что кино — это прежде всего визуальное искусство и что именно визуальный ряд и есть главная часть повествования, которая завораживает зрителя. Само же повествование может быть самым разным, особенно сегодня, когда социальные сети существенно расширили границы привычного. Думаю, существует огромное множество форм повествования и способов рассказать историю.
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Важен ли для вас сюжет вообще?
Конечно, история важна, но она не обязательно должна выстраиваться в привычном порядке. Классический формат повествования, тот, что давно канонизировал Голливуд, меня мало интересует. В нашей жизни не так уж много смысла, так почему же кино обязательно должно иметь сюжет? На мой взгляд, кино должно работать на ощущениях, на опыте переживания. Это футуристический взгляд на кино, хотя, по сути, именно так оно и зарождалось. Сегодня появилось множество новых способов осмысления нарратива. Например, вспомните, как мы листаем ленту в телефоне и получаем мгновенный дофамин. При этом мы тоже выстраиваем сиюминутные сюжеты. Это очень любопытный процесс, который создает связь между нами и нашими желаниями. Мы словно подсознательно сочиняем историю из того, что приносит нам удовольствие.
Вы хотите сказать, что есть кино, которое воспринимается умом, а есть то, где работают ощущения? Разве второе не возвращает зрителя к истокам кинематографа, когда кино было чистым зрелищем, аттракционом?
В каком-то смысле так и есть. Все начинается с возвращения, но возвращения к той чистоте, которой кино обладало у своих истоков. Это напоминает музыкантов, которые переосмысливают музыку, обращаясь к самым первозданным аккордам и выстраивая на их основе мелодии. Нужно все разрушить, чтобы начать заново. Это цикл. Нужно сжечь дом, чтобы построить его снова.
В какой фазе цикла вы сейчас находитесь?
Когда сжигаешь все дотла и начинаешь с чистого листа. «Ее личный ад» — первый фильм, который я снял после того, как умер и вернулся к жизни; по сути, это начало моей «второй жизни». На самом деле я был мертв целых 25 минут. Сердце протекало, кровь шла в обратном направлении, а легкие наполнялись кровью. Проблему обнаружили случайно, и мне очень повезло, потому что операцию проводил гений, который буквально собрал меня по частям, как монстра Франкенштейна.
Когда я очнулся, то подумал: «Позади уже пятьдесят лет моей жизни. Если повезет, проживу еще лет двадцать пять, поэтому я хочу распорядиться этим временем с умом». Время стало для меня главным. Я научился уважать свое время и чужое.
Это не значит, что у меня пропали желания или стремления, но появились новые цели. Например, я хочу расширить границы того, как кино взаимодействует с аудиторией сегодня. На заре карьеры я стремился к достоверности, но после трилогии «Дилер» понял, что это невозможно: такой подход просто не работает. Тогда меня увлекла тема нереальности; все началось с «Бронсона» и продолжилось в последующих работах.
Я осознал, что нереальность тесно связана со сказкой, пожалуй, самым сложным и глубоким литературным жанром. Сказка преодолевает любые границы: географические, сексуальные, возрастные и временные. Она повествует о человеческой природе, но в мире магии и фантазии, где возможно все, включая эстетику, фетиши, моду, красоту, уродство и желания. Сейчас я понял, что хочу охватить более широкую аудиторию, особенно молодых и любознательных людей, жаждущих ярких впечатлений в мире, который атакует их со всех сторон. Я хочу расширять кругозор детей, давать им то, что проникает в сознание и побуждает думать и чувствовать. 25 минут смерти и возвращение оттуда позволили мне заглянуть дальше в будущее.
В чем эффект медленного темпа картины?
Этот ритм необходим, если я хочу достучаться до сознания современных людей, особенно молодежи. Сегодня трудно кого-то удивить или взбудоражить, просто обращаясь к темам вроде секса или насилия. Молодежь к ним уже невосприимчива.
А вот насилие в замедленной съемке — это как по-настоящему хороший секс. Если фетишизировать насилие правильно, оно становится частью фантазии. В современном мире все доступно и лежит на поверхности, размыто избытком информации. Именно поэтому такие вещи, как медлительность и покой, становятся своего рода вызовом. Медленный ритм побуждает ум сосредоточиться иначе.
Мы привыкли к гиперактивности и постоянному давлению; наши чувства вечно на взводе, нас непрерывно «подпитывают» информацией. Искусство, возьмем посещение галереи или просмотр инсталляции, позволяет сбавить обороты, замедлиться и воспринимать происходящее в более здоровом ритме. Здесь не идет речь о том, чтобы просто «получить порцию» и двигаться дальше. Искусство дает нам возможность насладиться моментом. Впрочем, сегодня для многих это может стать настоящим испытанием, учитывая, насколько мы привыкли жить в бешеном темпе.
Все не так однозначно. Люди привыкли жить в бешеном темпе, но фильмы при этом стали длиннее и даже перешли на формат сериалов. Теперь, когда смотришь фильм длинной в 100 минут, история кажется недосказанной.
Когда я снимал сериалы для Netflix и Amazon, моей главной идеей было сделать их максимально длинными, ведь для меня единственным различием между телевидением и кино был хронометраж. Я не менял сам подход к созданию фильмов — я менял лишь их продолжительность. Но теперь, вернувшись в кино, я по-настоящему ценю выверенный двухчасовой формат. В нем есть нечто особенное, напоминающее цикл сновидения. И мне кажется, что для молодой аудитории это тоже может стать своего рода открытием. Ребята, которые растут на стриминговых сервисах, не знают, что значит поход в кинотеатр в том смысле, в каком его понимало мое поколение в юности: тогда кино было для нас самой жизнью. А для тех, чье взросление пришлось на эпоху стриминга, это кажется чем-то непривычным и почти чужим. И в этом ощущается свежесть новых возможностей.
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Фото: byNWR, Neon
Какой вы видите функцию режиссера?
Если говорить о себе, во время съемок я представляю себя одновременно генералом на поле битвы и воспитателем в детском саду. В моей работе многое сводится к планированию и логистике, при этом нужно постоянно сохранять творческое видение, оставаться хладнокровным и уметь контролировать окружающих. По сути, задачу режиссера можно описать очень просто — ему нужно вдохновить других выложиться по максимуму. Как только это сделано, его миссия выполнена. А если кто-то приходит к тебе со своими идеями, потом их всегда можно выдать за свои (смеется).
На столе звонит мобильный. Режиссер просит прощения и беседует с кем-то на датском. Потом снова извиняется и объясняет, что звонила его дочь и у них планы на обед.
Кстати, ваша дочь смотрит ваши фильмы?
У нас с ней есть договор. Если я смотрю вместе с ней ее любимые сериалы, тогда она смотрит и мои фильмы. Так вместе с ней я посмотрел подростковый сериал «Ривердейл» и открыл Чарльза Мелтона, который играет в моей картине солдата. Дочь дает мне обратную связь. Например, благодаря нашим с ней разговорам я сделал особый упор на выбор актеров. Я позвал молодых и ярких. Например, Софи Тэтчер, которая пользуется популярностью у молодого поколения, и не только за роли в сериале «Шершни» или фильме «Еретик», но и за свою работу в области музыки. Кстати, для «Еретика» она написала главную тему. Помимо музыки Донаджо, в моем фильме есть музыкальная подборка Софи. Это композиции в стиле дрим-поп, группы Sonic Boom и Panda Bear, а также протопанк-группы Suicide, когда героиня находится в переломном моменте.
Каким вы видите современный кинематограф и как думаете адаптировать под молодежь?
Современный кинематограф мне кажется застывшим. Все в нем стало каким-то стерильным, «вылизанным», однообразным и запертым в рамки самовоспроизводящегося алгоритма. Необходимо бросить вызов самой форме кино. А вот игры постоянно расширяют границы возможного, поскольку движимы технологиями и развиваются вместе с ними. Что касается актуальности фильмов для молодой аудитории, то считаю, что кино должно ставить перед ней сложные задачи и говорить на ее языке. Благодаря социальным сетям восприятие нарратива у молодежи развито гораздо сильнее, чем мы привыкли думать. Молодежь любопытнее, охотнее следует своим инстинктам и труднее поддается контролю. Так что в каком-то смысле мы живем в невероятно захватывающее время. А как достучаться до самых молодых? Не обязательно их постоянно провоцировать, нужно оставаться подлинным, говорить с ними прямо и учитывать их вкусы.