Трудности драматического перевода
Как Михаил Лозинский создал русский язык, которым говорят герои мирового театра
20 июля исполняется 140 лет со дня рождения Михаила Лозинского. Weekend вспоминает его и как создателя русской «Божественной комедии», и как гениального драматического переводчика, и как поэта.
Фото: wikipedia.org
Фото: Государственный литературно-мемориальный музей Анны Ахматовой в Фонтанном Доме
Выдающийся переводчик и исследователь Ефим Эткинд писал, что советские поэты уходили в перевод, чтобы сохранить хоть какую-то творческую свободу,— и часто работали «под масками» переводимых ими авторов. Пожалуй, эти слова в полной мере относятся и к Михаилу Лозинскому. Арест в 1921 году так сильно его испугал, что всю оставшуюся жизнь он занимался только переводами. А ведь был еще и условный срок для острастки в 1932 году, и увольнение шесть лет спустя с единственного официального места работы — из Публичной библиотеки в Ленинграде. Такова поневоле краткая биографическая канва советского периода жизни поэта, о котором с восторгом отзывались недавние именинники Анна Ахматова (он придумал название для нескольких ее поэтических книг), Николай Гумилев (вместе с ним он мог быть расстрелян) и Александр Блок, констатировавший в своем дневнике факт: «Глыбы стихов высочайшей пробы». Великое множество переведенных Лозинским поэтических текстов сыграло ключевую роль в сохранении традиций русской поэзии Серебряного века.
Но вернемся к метафоре масок. Лозинский работал с важнейшим периодом европейской культуры, находя свободу в творчестве Шекспира, Корнеля, Лопе де Веги и множества других авторов. Нетрудно заметить, что речь идет прежде всего о великих драматургах, так что метафора маски, в самом деле, как нельзя уместна. Они были Лозинскому близки, и до него их мало переводили.
Переводя их драмы на русский язык, Лозинский осуществлял поистине уникальный проект культурного трансфера. Ведь в основном это авторы XVI–XVII веков, и понятно, что никаких языковых соответствий в современной им Московской Руси не было. Поэтому Лозинский создал совершенно особый и прекрасно узнаваемый язык, на котором говорят герои десятков пьес (в том числе классических театральных постановок середины XX века) и на котором, по словам филолога Александра Аникста, могли бы «общаться великие драматурги, если бы русский был международным языком того времени, причем живым и разговорным».
Переводческие решения Лозинского почти всегда исключительно удачны. К примеру, театровед Галина Макарова подчеркивала в его «Гамлете» «мужественность и решимость именно в критические моменты». Переводы французских классиков позволяли ощутить атмосферу самого блестящего двора Европы, а Лопе де Веги — во многом сформировать образ Испании в историческом воображаемом советского человека. Лозинский почувствовал сходство этих авторов с точки зрения общеевропейской культуры и эпохи, в которой они жили.
В извечной борьбе между буквой и духом Лозинский не выбирал одну сторону, его подход можно назвать в хорошем смысле эклектичным: «передать по-русски все богатства классики, стараясь не упустить ни одно из них», как он сам писал в анкете переводчика. Кроме того, в некоторых его переводах был и неочевидный смысл. Страстные монологи героев драм, звучавшие со сцен, могли восприниматься в том числе и как завуалированная критика советской власти.
Он шутил, что некоторые годы бывали посвящены одному языку: 1928-й — английскому (перевод одного из романов «Саги о Форсайтах» Джона Голсуорси), 1931-й — только семь стихотворений Генриха Гейне. Параллельно шла огромная подготовительная работа к «Гамлету» и редактура первого полного русского «Дон Кихота».
Лозинский легко ставил свою фамилию рядом с другими переводчиками, когда его авторитет был необходим, чтобы решить судьбу текста. Он значится редактором и самых популярных русских «Трех мушкетеров». Ниже — несколько известнейших его переводов.
Уильям Шекспир, Монолог Гамлета
Быть или не быть — таков вопрос;
Что благородней духом — покоряться
Пращам и стрелам яростной судьбы
Иль, ополчась на море смут, сразить их
Противоборством? Умереть, уснуть —
И только; и сказать, что сном кончаешь
Тоску и тысячу природных мук,
Наследье плоти,— как такой развязки
Не жаждать? Умереть, уснуть.— Уснуть!
И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность;
Какие сны приснятся в смертном сне,
Когда мы сбросим этот бренный шум,—
Вот что сбивает нас; вот где причина
Того, что бедствия так долговечны;
Кто снес бы плети и глумленье века,
Гнет сильного, насмешку гордеца,
Боль презренной любви, судей медливость,
Заносчивость властей и оскорбленья,
Чинимые безропотной заслуге,
Когда б он сам мог дать себе расчет
Простым кинжалом? Кто бы плелся с ношей,
Чтоб охать и потеть под нудной жизнью,
Когда бы страх чего-то после смерти —
Безвестный край, откуда нет возврата
Земным скитальцам,— волю не смущал,
Внушая нам терпеть невзгоды наши
И не спешить к другим, от нас сокрытым?
Так трусами нас делает раздумье,
И так решимости природный цвет
Хиреет под налетом мысли бледным,
И начинанья, взнесшиеся мощно,
Сворачивая в сторону свой ход,
Теряют имя действия. Но тише!
Офелия? — В твоих молитвах, нимфа,
Все, чем я грешен, помяни.
Иоганн Вольфганг фон Гёте, «К Лили Шёнеман»
В тени долин, на оснеженных кручах
Меня твой образ звал:
Вокруг меня он веял в светлых тучах,
В моей душе вставал.
Пойми и ты, как сердце к сердцу властно
Влечет огонь в крови
И что любовь напрасно
Бежит любви.
Редьярд Киплинг, «Заповедь»
Владей собой среди толпы смятенной,
Тебя клянущей за смятенье всех,
Верь сам в себя, наперекор вселенной,
И маловерным отпусти их грех;
Пусть час не пробил — жди, не уставая,
Пусть лгут лжецы — не снисходи до них;
Умей прощать и не кажись, прощая,
Великодушней и мудрей других.
Умей мечтать, не став рабом мечтания,
И мыслить, мысли не обожествив;
Равно встречай успех и поруганье,
Не забывая, что их голос лжив;
Останься тих, когда твое же слово
Калечит плут, чтоб уловить глупцов,
Когда вся жизнь разрушена и снова
Ты должен все воссоздавать с основ.
Умей поставить, в радостной надежде,
На карту все, что накопил с трудом,
Все проиграть и нищим стать, как прежде,
И никогда не пожалеть о том,
Умей принудить сердце, нервы, тело
Тебе служить, когда в твоей груди
Уже давно все пусто, все сгорело
И только Воля говорит: «Иди!»
Останься прост, беседуя с царями,
Останься честен, говоря с толпой;
Будь прям и тверд с врагами и друзьями,
Пусть все, в свой час, считаются с тобой;
Наполни смыслом каждое мгновенье,
Часов и дней неуловимый бег,—
Тогда весь мир ты примешь во владенье,
Тогда, мой сын, ты будешь Человек!