Weekend

03.07.2026, 15:00

У забора написано

В казанской «Смене» показывают оттепельного авангардиста

Выставка Константина Васильева для Казани, где уже много лет есть его музей, вряд ли могла бы стать событием. Но в «Смене» переоткрывают Васильева, которого обычно не помнят. И предлагают не читать про него прессу, по крайней мере советскую и из 1990-х,— в любое время суток.

Текст: Анна Афанасьева

Имя Константина Васильева часто ассоциируют с чем-то не тем. Или вовсе ни с чем. В этом убедился один из кураторов нынешней выставки Сергей Фофанов — он сам работает в Петербурге, но недавно оказался в Казани, осмотрел музей Васильева, основанный когда-то другом юности художника Геннадием Прониным, и потом стал спрашивать местных, причем не прохожих, а посетителей центра современной культуры «Смена», что они знают об этом авторе. И чаще всего выяснялось, что ничего.

Но это лучше, чем если бы они вдруг вспомнили, что Васильеву приписывали интерес к арийской теме и чуть ли не к фашизму. «Я специалист по искусству Германии XIX–XX веков,— говорит Фофанов.— И точно знаю, что такое арийское искусство. Так вот, это не оно». Тут речь, конечно, про то, что Васильев делал на втором этапе своего в целом очень короткого творческого, да и жизненного пути — он погиб в результате несчастного случая в 34 года в 1976-м под колесами поезда в пригороде Казани.

Выставка «Случай с художником. Неизвестный Константин Васильев», организованная казанским Центром современной культуры «Смена» совместно с московским Центром Вознесенского показывает его раннего — абстракциониста, сюрреалиста, экспериментатора. Название иронически отсылает к советскому сатирическому мультфильму 1962 года «Случай с художником», который появился в рамках кампании по борьбе с абстракционизмом и формализмом. Но случай Васильева — как раз про обратную трансформацию. Выставка подробно, насколько это возможно, рассказывает о его авангардных экспериментах. Многие работы того периода были уничтожены самим художником. Но удалось найти их фотографии — на фоне забора, окружавшего родительский дом в деревне Васильево. И их черно-белые отпечатки чередуются на выставке с подлинниками из казанских институций и частных коллекций.

У экспозиции, которая организована в рамках проекта «Другая Оттепель», четыре сокуратора: Кирилл Кузнецов, Кирилл Маевский, Сергей Фофанов и Дмитрий Хворостов. «Другая Оттепель», как они объясняют,— это попытка взглянуть на художественные и гуманитарные процессы в советском обществе 1950–1960-х не только на примере Москвы и Ленинграда, но и в контексте происходившего в других регионах страны. И творческие искания Константина Васильева обретают при этом подходе симптоматические черты.

«Проект "Другая Оттепель" нацелен на то, чтобы произвести большую ревизию всего, что в 1950–1960-е происходило в стране. А это далеко не только Американская выставка, фестиваль молодежи и студентов, экспозиция Пабло Пикассо»,— объясняет Кирилл Маевский.

На выставке несколько разделов: биографический «Васильев из Васильево» со множеством фотографий из села, где жили его родители и он сам проводил много времени за работой, «Светомузыкант» — о его экспериментах в области синестезии, связи восприятия цвета и звука, «Сюрреалист» — о его творчестве середины 1960-х. Отдельные стенды отданы под рассказ о его музе Людочке — Людмиле Чугуновой.

Выставка «Москва — Космос — Владивосток. Графическое путешествие по Оттепели на Дальнем Востоке»

Первый раздел, о детстве и юности художника, во многом сложился благодаря Кириллу Кузнецову, чьи родители были дружны с семьей художника. Константин родился в 1942-м в оккупированном немцами Майкопе. Его отец воевал в партизанском отряде, после войны перебрался работать сначала в Краснодар, потом на один из заводов под Казанью, и поселился с женой и детьми в деревне Васильево — такое вот фамильно-топографическое совпадение. «Разбирая архивы, я обнаружил около двухсот фотопленок, на которых задокументирована жизнь Васильевых в Васильево.— рассказывает Кузнецов. Там отец и мать художника, друзья и соседи. Константин со своими работами — на улице, прямо у забора. Были и более поздние фотографии художника — целая серия портретов, выполненных уже его другом Геннадием Прониным. Они тоже в экспозиции».

«Когда мы говорим о Константине Васильеве, у нас сразу всплывают вот эти филины, старцы, скандинавы, валькирии,— продолжает Сергей Фофанов.— А если открыть его биографии в сети, то вообще погружаешься в какую-то смесь выдумок и, мягко говоря, бредовых статей. Что только там не звучит: дилетант, антисемит, язычник».

Впрочем, спорить с тем, что у Васильева не было полноценного академического образования, как и с тем, что ему было чему учиться, вряд ли стоит. Достаточно посмотреть на портреты и пейзажи Васильева-реалиста в его казанском музее на улице Гвардейской. В 11 лет он поступил в Московскую среднюю художественную школу-интернат при Институте имени Сурикова. Но ушел оттуда до окончания. И в итоге у него был диплом Казанского художественного училища по специальности «театральный декоратор».

И все же выставка в «Смене» — о том, что он умел, чему учился и что исследовал. Например, об увлечении Васильева музыкой, причем совсем не тривиальной, вспоминают все, кто был с ним знаком. «Он приучил нас к тому, что музыка звучала постоянно»,— вспоминает Геннадий Пронин. И рассказывает историю, как пришел уставший позировать к художнику для портрета, но благодаря музыке ощутил невероятный прилив сил.

Анна Толстова о Константине Васильеве

Васильев любил и хорошо знал классику — Баха, Бетховена, Вагнера, Дебюсси, Листа, Моцарта, Мусоргского, Прокофьева, Римского-Корсакова, Скрябина, Шопена, Шостаковича. Но не меньше он ценил тех, чьи имена не то чтобы многое скажут широкому кругу: Антона Веберна, Эрика Сати, Арнольда Шёнберга, Карлхайнца Штокхаузена. Рядом с ними всегда звучат слова «новатор», «экспериментатор».

И вот именно они играли в его комнате — и в деревне Васильево, и в казанском общежитии.

Особый интерес у Васильева вызывала тема взаимопроникновения цвета и звука и их восприятия человеком. Неудивительно, что именно Васильев сблизился в начале 1960-х с изобретателями-визионерами, будущими создателями конструкторского бюро «Прометей». И даже выступил инициатором постановки симфонической поэмы Александра Скрябина «Прометей» со световой партией. Кстати, названием бюро обязано именно этой постановке.

«Струна», «Музыка» — это уже его работы периода сюрреалистических экспериментов. Тогда же, в 1963–1964-м, происходит обращение к религиозной тематике и мифологическим сюжетам. Вектор уже понятен. Завершает экспозицию черно-белая фотография «Валькирии» — первой работы совсем другого Васильева, чьи богатыри и викинги уже после его гибели так полюбятся разным представителям постсоветского идеологического хаоса 1990-х. В отличие от его графики, например портретов композиторов. В отличие от его местами очень шишкинских пейзажей.

«У Вотана (Одина) Васильева два глаза — видимо, он изображен еще до обретения мудрости»,— читаю я на сайте любителей скандинавской мифологии. Один, согласно легенде, пожертвовал одним глазом, чтобы обрести сверхзнание про настоящее, прошлое и будущее. Трудно сказать, чем пожертвовал в поисках себя сам Васильев. Но на своем последнем автопортрете он совсем не выглядит на 34 года. Он в это время рисует бородатых викингов с пронзительным взглядом — и сам тоже отпустил бороду. Но глаза его темны.

Меню сайта

Выставка «Москва — Космос — Владивосток. Графическое путешествие по Оттепели на Дальнем Востоке»

Анна Толстова о Константине Васильеве