Менестрель-шестидесятник
20 июня 1934 года родился Юрий Визбор
Критик Лев Аннинский писал о Визборе: «Он дал своему поколению голос, дал жанр, и именно с его легкой руки пошло уже поветрие, и появились менестрели следующих поколений...» Weekend изучил три его произведения, чтобы показать, что его творчество не только про «лыжи у печки». Это гораздо более сложное культурное явление, которое еще нуждается в осмыслении.
Фото: PhotoXpress
Фото: Мосфильм, Творческое объединение писателей и киноработников
Фото: Мосфильм
Фото: Киностудия им. М. Горького; Гостелерадио СССР
Фото: Фотоархив журнала «Огонёк»
«Рассказ ветерана»
Мы это дело разом увидали,
Как роты две поднялись из земли
И рукава по локоть закатали,
И к нам с Виталий Палычем пошли.
А солнце жарит — чтоб оно пропало! —
Но нет уже судьбы у нас другой,
И я шепчу: «Постой, Виталий Палыч,
Постой, подпустим ближе, дорогой».
И тихо в мире, только временами
Травиночка в прицеле задрожит.
Кусочек леса редкого за нами,
А дальше — поле, Родина лежит.
И солнце жарит — чтоб оно пропало! —
Но нет уже судьбы у нас другой,
И я шепчу: «Постой, Виталий Палыч,
Постой, подпустим ближе, дорогой».
Окопчик наш — последняя квартира,
Другой не будет, видно, нам дано.
И черные проклятые мундиры
Подходят, как в замедленном кино.
И солнце жарит — чтоб оно пропало! —
Но нет уже судьбы у нас другой,
И я кричу: «Давай, Виталий Палыч,
Давай на всю катушку, дорогой!»
...Мои года, как поезда, проходят,
Но прихожу туда хоть раз в году,
Где пахота заботливо обходит
Печальную фанерную звезду,
Где солнце жарит — чтоб оно пропало! —
Где не было судьбы у нас другой...
И я шепчу: «Прости, Виталий Палыч,
Прости мне, что я выжил, дорогой».
Вероятно, многие из тех, кто слышал или читал эти строки, сразу представляют себе словно ожившее фото. Юрий Визбор создал изображение почти архетипического боя. Но не все так просто. Внимание историка привлечет деталь: закатанные по локоть рукава «черных проклятых мундиров». Почти наверняка речь идет о панцергренадерах войск СС, действительно атаковавших небольшим составом («роты две») и державших в скатках рукавов дополнительные магазины для автоматов. Также важны и приметы места боя: «кусочек леса редкого» и поле. С одной стороны — это классический русский пейзаж. С другой — почти дословное описание деревни Яковлево, где на южном фасе Курской дуги немецкие войска осуществили самый масштабный прорыв. На это впечатление предельной узнаваемости работает и контраст между «окопчиком» для пулеметного расчета, «последней квартирой» — и миром-родиной, лежащим за спиной героев, то самое «велика Россия, но отступать некуда». Подвиг здесь воспринимается как чувство долга, связанное с судьбой, которую не выбирают — в отличие от «жизни». В финале текста лирический герой приходит на могилу товарища, и автор выбирает, казалось бы, банальные глагольные рифмы: «проходят — обходит». «Пахота» действительно не может «пройти» на место могилы: нанесенная земле рана не зарастает. Последние строки предваряют военные стихи Владимира Высоцкого, создавая как бы единство между живыми и мертвыми и обозначая бесконечную вину: в каком-то смысле на войне погибли все.
«Спокойно, дружище, спокойно»
Спокойно, дружище, спокойно!
У нас еще все впереди.
Пусть шпилем ночной колокольни
Беда ковыряет в груди,—
Не путай конец и кончину:
Рассветы, как прежде, трубят.
Кручина твоя — не причина,
А только ступень для тебя.
По этим истертым ступеням,
По горю, разлукам, слезам
Идем, схоронив нетерпенье
В промытых ветрами глазах.
Виденья видали ночные
У паперти северных гор,
Качали мы звезды лесные
На черных глазищах озер.
Спокойно, дружище, спокойно!
И пить нам, и весело петь.
Еще в предстоящие войны
Тебе предстоит уцелеть.
Уже и рассветы проснулись,
Что к жизни тебя возвратят,
Уже изготовлены пули,
Что мимо тебя просвистят.
Одна из самых загадочных песен не только в творчестве Юрия Визбора, но и в целом в бардовской песне. Исследователи уже давно обратили внимание на перекличку этих стихов со строками недавнего юбиляра Николая Гумилева — советский поэт-песенник вступает в диалог с поэтом дореволюционным, расстрелянным. Однако это даже не главное. В просьбах лирического героя о «спокойствии» («у нас еще все впереди») сквозят тревожные метафоры, совсем не вяжущиеся с атмосферой оттепели: «шпилем ночной колокольни / Беда ковыряет в груди», «По горю, разлукам, слезам / Идем, схоронив нетерпенье». Эти уговоры в какой-то момент становятся просто навязчивыми: то, от чего они оберегают, все равно произойдет. Собеседника в этой песне («дружище» или «товарищ» в разных вариантах) спасти не удастся. Геологические метафоры походов («У паперти северных гор, / Качали мы звезды лесные / На черных глазищах озер») служат только прикрытием — возможно, упомянутых «будущих войн» XX века. В тексте есть отсылки и к Гражданской войне — и черный ворон, и «рассветы проснулись»,— сближающие с мотивом гибели. Неслучайно в фильме «Июльский дождь» эта песня сыграла роль контрапункта — и по сей день остается одним из самых сложных для понимания произведений шестидесятников.
«Функция заката»
А функция заката такова:
Печаля нас, возвысить наши души,
Спокойствия природы не нарушив,
Переиначить мысли и слова
И выяснить при тлеющей звезде,
Зажатой между солнцем и луною,
Что жизнь могла быть, в общем-то, иною,
Да только вот не очень ясно — где.
Из треснувшей чернильницы небес
Прольется ночь и скроет мир во мраке,
И, как сказал философ Ю. Карякин,
Не разберешь, где трасса, где объезд,—
Все для того, чтоб время потекло
В безбрежность неминуемой разлуки,
Чтоб на прощанье ласковые руки
Дарили нам дежурное тепло.
Но в том беда, что стоит сделать шаг
По первой из непройденных дорожек,
И во сто крат покажется дороже
Любой застрявший в памяти пустяк,
Чтоб ощутить в полночный этот час,
Как некие неведомые нити,
Сходящиеся в сумрачном зените,
Натянутся, удерживая нас.
Не будем же загадывать пока
Свои приобретенья и утраты,
А подождем явления заката —
Оно произойдет наверняка,
Чтоб всякие умолкли голоса
И скрежеты, и топоты дневные,
И наступили хлопоты иные,
И утренняя выпала роса.
Последняя песня Юрия Визбора — это настоящее духовное упражнение, как его понимали древние стоики. Она написана по необычной схеме: первые четыре строки каждого восьмистишия описывают какую-то реалию, близкую автору,— а следующие четыре уводят в метафизическое следствие. Лиричность бардовской песни допускает и философские обобщения, но совсем не такие, о которых здесь говорит Визбор. Финал каждой строфы рассчитан на двойное толкование. «Жизнь могла быть, в общем-то, иною» в равной мере отсылает и к упущенным возможностям, и к жизни после смерти. А последние двустишия следующих строф складываются в причудливый смысловой узор: «ласковые руки» дарят дежурное тепло, «неведомые нити» «натянутся, удерживая нас». А главное — финал: «чтоб всякие умолкли голоса» и «наступили хлопоты иные». «Утренняя роса» выпадает в мир, где уже нет лирического героя — и автора текста.