Памяти абсурда
Как из петербургской квартиры получился живой артефакт страшной эпохи
Музей в квартире поэта и философа Александра Введенского открылся в декабре 2025 года — через 84 года после того, как он умер во время этапа и был захоронен где-то в братской могиле под Казанью. Это первое в Петербурге место памяти, посвященное группе «ОБЭРИУ» (Объединение реального искусства) — Хармсу, Заболоцкому, Олейникову, Липавскому и Введенскому. Теперь о советских литературных экспериментаторах рассказывают 120 кв. метров, сохраняющих дух гениальности и абсурда.
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Продуктивные чудаки
«Мы с вами находимся в квартире номер 14, дом 37, на углу Съезжинской улицы и Кронверкского проспекта» — экскурсия по частному Музею ОБЭРИУ на Петроградской стороне начинается в стилистике авангарда: спотыкающиеся топонимы, игра звуков, мир, где реальность распадается на отдельные «дыр бул щыл».
История одного из самых экспериментальных литературных кружков в России началась в гимназии имени Лентовской (сейчас это школа им. Дмитрия Лихачева, который учился двумя классами младше Введенского): юные Александр Введенский и Леонид Липавский послали свои стихи Блоку. Тот написал на полях: «Плохо, плохо, плохо». Потом Липавский отправил свои творения Гумилеву, и тот оказался благосклоннее — взял Липавского в свой «Цех поэтов» подмастерьем. Чуть позже Введенский познакомился с Даниилом Хармсом на поэтических чтениях — и они уже не расставались до самого конца. Они увлеклись заумью, прошли через «Орден заумников DSO», а потом основали объединение «Левый фланг», переименованный в «Академию левых классиков», и, наконец,— в ОБЭРИУ.
Первый вечер ОБЭРИУ прошел 24 января 1928 года в Доме печати на Фонтанке. Хармс въехал на сцену сидя на шкафе, Введенский катался по сцене на трех стульях, а поэт Игорь Бахтерев (единственный доживший до перестройки) делал сальто, и его увозили под фальшивую скрипку. Единственный, кто хотел выступить чинно,— Константин Вагинов — не смог это сделать: за его спиной крутилась балерина и кто-то хохотал. Вскоре Вагинов из группы ушел, но в романе «Козлиная песня» оставил портрет: «…молодые юноши, которые носят странные фамилии и ходят в парчовых шапочках с колпачками. Из-под этих колпачков слов новый смысл вытягивают».
После 1930 года, когда обэриутов объявили «реакционными жонглерами» и «антисоветской группой», они потеряли возможность выступать перед публикой. Но их к тому времени уже знали как детских поэтов — благодаря Николаю Олейникову, который привел их сначала в редакцию журнала «Еж», а потом в Детгиз. Здесь же с ними трудился и писатель Евгений Шварц, такой же неисправимый чудак: вместе они устраивали «продуктивные чудачества» — например, Шварц в накинутой на плечи скатерти стоит на столе и читает «Пир во время чумы», а Олейников в его ногах изображает умирающего лебедя.
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
В сентябре 1941 года Введенский был арестован в Харькове. За месяц до этого арестовали Хармса. Обоих — за контрреволюционные и пораженческие настроения.
Введенский умер в декабре 1941 года от воспаления легких на этапе, Хармс — в феврале 1942 года от истощения в психиатрическом отделении Крестов. Долгие годы большая часть их архива лежала в чемодане у Якова Друскина, который даже не пытался это публиковать, зная о тщетности таких усилий. Только во время перестройки их стихи стали печатать.
Рождение музея
Идея создать музей родилась у владельца арт-усадьбы Веретьево Андрея Гнатюка и главного куратора Юлии Сениной. Сначала планировали выкупить квартиру Хармса на Маяковской — но сделать это не удалось. Не увенчались успехом и планы в отношении квартиры философа и детского писателя Леонида Липавского, где в 1933–1934 годах проходили знаменитые «разговоры» обэриутов. Наконец, вышли на владельцев квартиры Александра Введенского, расположенную в доме 1910 года постройки (архитектор Павел Мульханов). Те с радостью продали квартиру под музей.
Вход в музей — с черной лестницы; по договоренности с жильцами посетители музея не пользуются парадным. Впрочем, черная лестница — это отдельный арт-объект с разрисованными художницей Екатериной Андреевой и учениками театральной академии стенами и элементами советского интерьера на лестничных клетках.
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
В каморке, где при родителях Введенского была прислуга, теперь сидит охранник и стоят видеокамеры.
На кухне — подлинный дощатый пол и оконные рамы, сделанные по образцу оригинальных: их отдали соседи, которые избавлялись от старья. Стены специально не стали штукатурить — реставраторы сохранили культурный слой 1920–1930-х: кусочки обоев, газеты, краску. В ванной комнате — чугунная ванна и титан для нагрева воды; в чугуне плавают оранжевые карпы, оставшиеся тут жить после перформанса современного режиссера Бориса Павловича, а на стене висит объявление, призывающее не беспокоиться за судьбу рыбок, у которых «все хорошо». А чего еще можно ждать от места, где абсурд был возведен в абсолют?
В комнатах — старые, дореволюционные голландские печи, а в витринах — ценные артефакты (фотографии, рукописи и советские издания) из коллекции музея, доступные до конца сентября на выставке «Неполное собрание».
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Семья Введенских въехала сюда в 1914 году и арендовала квартиру, а после революции ее закрепили за ними — по тем временам это было редкой удачей, объяснявшейся тем, что мать поэта была известным врачом-гинекологом и принимала, по всей видимости, не только простых людей. Стены комнаты, которая служила смотровой, были покрыты голубой краской (ее следы видны и теперь), а двери заклеены страницами гинекологического справочника, газетами 1931 года, свидетельствующими о второй волне квартирных «уплотнений». Сверху на двери и стены кабинета были прибиты ватники, сшитые на фабрике имени Володарского,— для шумоизоляции.
Последний паспорт
Комната, где жил Александр Введенский,— самая маленькая в квартире, неправильной, трапецевидной формы,— пожалуй, и самая впечатляющая. Друг Введенского Яков Друскин писал, что это комната в форме гроба. На стенах остались следы и отпечатки той поры, когда Введенского навещали друзья-обэриуты. Рыбка, цветочек и розовый отпечаток ладони с длинными изящными пальцами. «Это или следы Введенского, или Липавского, или Хармса,— говорит экскурсовод Екатерина Древаль.— Мы склоняемся к тому, что это ладонь Хармса — отпечаток расположен довольно высоко, Хармс был самый высокий, у него были тонкие длинные пальцы». Рядом с розовой ладонью — едва различимая дата «1929».
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Фото: Sergei Misenko
Здесь же, в маленькой витрине на стене,— последний паспорт Александра Введенского, выданный за 10 дней до эвакуации, которая не случилась. Из окна эшелона, увозившего его по этапу, он выбросил записку для своей семьи: «Милые, дорогие, любимые. Сегодня нас уводят из города. Люблю всех и крепко целую. Надеюсь, что все будет хорошо и мы скоро увидимся». Записку подобрал случайный прохожий и передал по назначению.
В этой же комнате звучит голос Тамары Мейер (Липавской) — прекрасной дамы обэриутов и единственной женщины, допущенной в их поэтический кружок. Она читает стихи Введенского «Мне жалко, что я не зверь». Вход в музей возможен только с экскурсионной группой по предварительной записи, но после экскурсии можно постоять в одиночестве в комнате, похожей на гроб, и послушать эти стихи.
«Чудо возможно в момент смерти,— писал Александр Введенский.— Оно возможно, потому что смерть есть остановка времени». В квартире, где он жил, чудо осуществилось — время остановилось и показало нам лица людей, которые жили, любили, творили в мире абсолютного абсурда и запечатлели его в искусстве.