«Время диктует обострение болевых окончаний»
Режиссер Лев Додин о школе, от которой не уйдешь, и энергии надежды
Фестиваль «Мелиховская весна» в музее-усадьбе Чехова второй год подряд открывается спектаклем Малого драматического театра — Театра Европы. В прошлом году играли «Чайку» Льва Додина, а в этом — сегодня, 22 мая,— «Дядю Ваню». Символично, что обе пьесы написаны здесь, в Мелихове, и им с разницей в год исполнилось по 130 лет. Перед показом спектакля Weekend поговорил со Львом Абрамовичем о том, как живут и меняются его спектакли со временем, о его Молодой студии и об отношениях с бывшими учениками.
Режиссер, художественный руководитель и директор Малого драматического театра — Театра Европы Лев Додин
Фото: Олег Харсеев, Коммерсантъ
Режиссер, художественный руководитель и директор Малого драматического театра — Театра Европы Лев Додин
Фото: Олег Харсеев, Коммерсантъ
Лев Абрамович, что для вас значит «Мелихово» и что оно дает спектаклю?
Это полуфантастическое, полумистическое ощущение какого-то воссоединения. Я не очень люблю дома-музеи, но тут особый случай — кажется, что сам воздух пропитан нежностью Чехова. Спектакль здесь начинает вибрировать гораздо тоньше и острее. И это не фантазия, артисты действительно чувствуют эту связь. Во всяком случае, пока мы не привыкли к этому.
Спектаклю «Дядя Ваня» уже больше 20 лет. Конечно, он стал другим, сменились многие артисты. Какие внутренние изменения вы чувствуете?
Состав изменился только частично. К счастью, Сережа Курышев так же играет дядю Ваню, Игорь Иванов вместе с Сергеем Козыревым — Серебрякова. Так что корни сохраняются. Но пришли новые артисты, новая Елена Андреевна — Лиза Боярская, Астров — Игорь Черневич, Соня — Катя Тарасова. И конечно, это спектакль освежило, возникли новые, живые связи. А что касается времени, то оно диктует обострение болевых окончаний. Та жизнь, которая могла бы состояться и уже никогда не состоится, она сегодня острее ощущается, чем 20 лет назад. Не приходится даже специально менять что-то, просто время проходит через спектакль. И артисты дышат по-другому, живут в сегодняшнем сложном времени.
Это тот случай, когда время работает на тему спектакля — сожаления о несостоявшейся жизни за 20 лет только накапливаются.
Вы знаете, большинству наших спектаклей время помогает. За что ни возьмись, начиная с «Братьев и сестер», все со временем тревожит все больше и больше. Человек не становится лучше, а мир не становится добрее.
Фото: пресс-служба МДТ
Фото: пресс-служба МДТ
Фото: пресс-служба МДТ
Вы много ставили Чехова, и пьесы, и прозу, а в этом году впервые поставили Максима Горького — «На дне». Почему сейчас Горький так востребован в театре, настало его время?
На этот вопрос трудно ответить. Когда ты что-то берешь в работу, то не думаешь, что вот, время настало. Почему-то вдруг вспоминается эта пьеса, почему-то она вдруг читается, почему-то она вдруг чем-то отзывается, а чем-то нет, и хочется выбрать то, что, на твой взгляд, звучит особенно остро, особенно больно. Возможно, вот эта горьковская жесткость и даже жестокость, а также его простота по сравнению с Чеховым созвучны времени. И вдруг возникло желание этой простотой и жесткостью овладеть. «На дне» мы делали с нашей Молодой студией, и мне показалось интересным, что все персонажи истории будут молодыми. Не просто молодые артисты будут играть роли пожилых, а вся эта история будет о заброшенных, потерянных молодых. Это и острее, и больнее, и современнее. Работать было очень трудно, потому что все непривычно. Что-то, как всегда, у Горького раздражает, что-то удивляет. Ты вроде это читал, а сегодня бывшие банальными слова вдруг звучат совсем по-другому.
А какие слова вас заново удивили?
Да то же «человек — это звучит гордо». Потому что человек только «звучит» действительно гордо, а живет совсем по-другому. И той роли, которую он должен играть, не играет. А играет совсем какую-то другую. И с ним играют в другую роль. Ударение переворачивает весь смысл.
Фото: пресс-служба МДТ
Фото: пресс-служба МДТ
Это же страшно, что молодые люди играют такую абсолютно безнадежную вещь. Как им жить без надежды?
Я думаю, что когда есть творческие силы размышлять о безнадежности бытия, то какая-то надежда есть. Энергия надежды — без нее невозможно погрузиться в этот горьковский мрак. Потому что возникает, если хотите, и энергия сопротивления злу. И она довольно сильна у этих ребят.
Расскажите про Молодую студию, выпускников вашего последнего курса в РГИСИ. Чем это поколение отличается от прежних студентов?
Они мне кажутся свободнее и добрее. Мера их увлеченности иногда зашкаливает, что делает общение с ними очень интересным, хотя и требует отдачи. Потому что этой увлеченности надо соответствовать. Вообще, если считать, что ребята представляют поколение, это поколение мне нравится. И его, конечно, жалко, они еще не готовы к жестокой реальности мира. Поэтому и хочется их погружать во что-то сложное, чтобы внутренне, душевно и интеллектуально, они были подготовлены. Хотя подготовить к жизни на самом деле нельзя, мы только пытаемся.
Лев Додин
Фото: Глеб Щелкунов, Коммерсантъ
Лев Додин
Фото: Глеб Щелкунов, Коммерсантъ
Пока ребята играют отдельно, как самостоятельная студия. Будут ли они вливаться в репертуар МДТ?
Пока они играют отдельно. Впереди воссоединение, и это непростой вопрос. Это нужно делать аккуратно и бережно, чтобы возникло новое единство. Эти ребята какие-то иные, даже по актерской психологии и технологии. Поэтому их «скрещение» с основной труппой надо делать очень осторожно. И это — одна из задач, которые сейчас передо мной стоят.
Они сами другие или изменилась ваша система преподавания?
Все изменилось. Мы их учили так, как никогда не учили. Мы перевернули всю программу обучения в институте. У нас на первом курсе не было предмета «актерское мастерство», а были «основы сценического искусства». Мы попробовали убрать деление на профессиональные и второстепенные предметы и сразу погрузить их в мир большой культуры. Мы с ними много разговаривали, смотрели великое кино, слушали великую музыку. Хотелось сразу задать уровень, к которому они должны стремиться. Этот мир большой культуры сопровождал их на протяжении всех четырех лет, и это очень многое изменило.
Они легче заражаются большими мыслями и не чувствуют напряжения при этом. Некая естественность и легкость вхождения в сложное бытие — это их свойство. Я никогда это раньше так не формулировал, вот сейчас попытался.
Лев Додин
Фото: Галина Фесенко, Сергей Зорин
Лев Додин
Фото: Галина Фесенко, Сергей Зорин
Хочу спросить про другого вашего ученика, Дмитрия Волкострелова. Когда-то вы ему даже не подписали диплом, а сейчас он выпускает в МДТ уже второй спектакль. Это режиссер, который ушел максимально далеко от вашей школы и занимается совсем другим типом театра. Как вы на это решились?
Видимо, от нашей школы далеко не уйдешь. Мы очень легко сошлись. При всей своей революционности Дима постоянно развивается, расширяет свои представления и свои навыки. Мы тоже за это время довольно сильно изменились и стали если не всеядными, то гораздо более открытыми. Так что никаких сложностей особо не было. Дима — молодой мастер. То, что он делает, обогащает театр, артистам это интересно. И потом оказывается, что на самом деле мы не так далеки в творческом плане. Когда читаешь критиков, кажется, что мы противостоим друг другу, а на самом деле все проще. Наше сотрудничество началось в трудный для Димы момент, когда нельзя было не предложить ему что-то сделать. И я рад очень, что это воссоединение произошло. Он расширяет возможности нашего репертуара и делает спектакли именно той формы и той конкретности разговора, которой требует камерная сцена. Вообще, на Малой сцене, где работают молодые режиссеры, у нас сейчас много интересного возникает — и «Случай в Виши» Миллера, и «Стражи Тадж-Махала», и «Наш класс».
Как ваша публика воспринимает этот другой театр?
Замечательно. Каждый раз, когда что-то новое делается, возникает напряжение — а поймут ли, не отторгнут ли? Нет, тот же «Горький аэропорт» (спектакль Дмитрия Волкострелова по пьесе Павла Пряжко.— W) замечательно смотрят. И другие спектакли Малой сцены очень востребованы и окружены напряженным интересом, люди записываются в очередь за билетами. Сцена маленькая, а волна от нее идет иногда сильнее, чем от большой. Это не значит, что большая сцена не нужна, но иногда хочется сосредоточиться на очень частном и очень подробном.
Фото: пресс-служба МДТ
Фото: Галина Фесенко, Сергей Зорин
Фото: пресс-служба МДТ
Фото: пресс-служба МДТ
Фото: Галина Фесенко, Сергей Зорин
Фото: пресс-служба МДТ
Фото: Виктор Васильев
Фото: пресс-служба МДТ
Фото: пресс-служба МДТ
Фото: пресс-служба МДТ
Фото: Виктор Васильев
Пришла ли в театр новая публика?
Много молодых зрителей появилось. Еще совсем недавно было гораздо меньше зрителей этого возраста. Может, это и из-за Молодой студии происходит. Не знаю, новая ли это публика или старая меняется, но трагизм времени очень ощущается в зале. Люди гораздо острее реагируют на все, улавливают малейшие детали, реплики, мысли, и наши самые сложные спектакли становятся для них ближе и прозрачнее, соединяются с сегодняшним днем. Даже старые постановки благодаря зрительскому восприятию обретают какое-то новое звучание. У людей есть потребность в серьезном разговоре.
Мы завели традицию — перед премьерой устраивать показы для студентов и молодежи по дешевым билетам. И туда приходят люди, которые явно не ходят в театры, но постепенно они включаются, начинают что-то понимать, откладывают мобильные. Когда я впервые столкнулся с этой аудиторией, я испугался — все ходят по фойе и смотрят в телефоны. Думаю — они же будут и на спектакле так продолжать. Вот свет гаснет, прозвучало предупреждение про мобильные телефоны. Они отключили звук, но экраны все же светятся. И было интересно смотреть, как постепенно они гаснут. Это была маленькая победа искусства, бытия над бытом.
Лев Додин
Фото: Олег Харсеев, Коммерсантъ
Лев Додин
Фото: Олег Харсеев, Коммерсантъ
Вы тот человек, который принципиально не пользуется интернетом, социальными сетями, разными гаджетами.
Да, я уж не знаю, к сожалению или к счастью, но не пользуюсь. Это вопрос не только принципа, но и технической бездарности. Мне кажется, то, что мне надо знать, я и так знаю. А что не надо, то и не нужно. В соцсетях много жестокости и просто мусора, но я с этим меньше сталкиваюсь, и это жизнь немного оздоравливает. Когда ты воспринимаешь жизнь через телефон, ты перестаешь ощущать ее, замечать простые вещи — воздух, солнце, людей вокруг себя, элементарные человеческие радости. Я даже студентам на первом курсе предложил прожить сначала один день без мобильного телефона, а потом неделю. Это была мука. Но они многое мне потом рассказали, что увидели. Они действительно что-то для себя открыли — не только бытовую жизнь, а способность наблюдать и воспринимать мир вокруг. Мне нравится, как в Париже люди сидят часами в кафе, сама эта культура созерцания. У меня на это вечно не хватает времени.
Вы только что вернулись из Франции, там был какой-то культурный проект?
Я проводил большой двухнедельный семинар с французскими артистами. Многие из этой группы видели почти все спектакли, что мы привозили на гастроли. Одна актриса сказала, что у нее на стене висит билет наших «Братьев и сестер», которые она видела 20 лет назад. Это сентиментально, конечно, но очень меня тронуло. Там по-прежнему боготворят русский театр и открыты России. Люди вообще везде мало говорят про глобальные мировые проблемы, они живут свою жизнь, яростно, трудно, азартно. Хорошо это или плохо — черт его знает. Но не уважать эту жизнь несправедливо.