А где дом?
Чужаки в чужих отечествах на каннском смотре
Лирический герой первых дней очередного каннского смотра потерялся в непривычном, отталкивающем мире не только на экране, но и за кадром. Сразу в нескольких случаях режиссеры-экспаты проецируют в творчество свой смутный опыт примирения с новой культурой, средой, атмосферой, неизбежно удаляясь во внутреннее изгнание.
Фото: Manon Cruz / Reuters
Фото: Manon Cruz / Reuters
«Параллельные истории», режиссер Асгар Фархади
Иранец Асгар Фархади, некоторое время назад в качестве политического жеста отказавшийся от съемок на родине, продолжает осваивать Париж (вслед за «Секретами прошлого»), на этот раз при помощи вольного пересказа одной из частей «Декалога». Шестая серия проекта, переосмыслившего библейские заповеди в традиции «кино морального беспокойства», была посвящена рекомендации удерживаться от прелюбодеяний. В своих «Параллельных историях» Фархади, конечно, тоже предостерегает от рисков адюльтера, но все беды в фильме случаются по воле скорее творческих, нежели чувственных волнений.
Вводные остались те же: вуайеризм, два дома, мужчина и женщина, только прибавилось суеты, двойников и любознательных жильцов. За соседями в телескоп бдит писательница-отшельница Сильви (Изабель Юппер). Собирая фактуру для романа, она придумывает обитателям шумовой студии напротив любовный треугольник, в котором непременно все они и должны потонуть. Ее героиня Анна (Виржини Эфира), напоминающая Сильви мать,—кудрявая и свободолюбивая бестия. Зрелый коллега и любовник Анны Пьер (Венсан Кассель) — изменщик, предпочитающий интрижку семье. Третий участник, Кристоф (Пьер Нине), помоложе. Его Анна, забавы ради поматросив, теперь держит на дистанции. Текст у Сильви, сочинившей бульварщину с убийством на почве страсти, откровенно не получается, да и в реальности все оказывается скучнее. Вместо шатенки Анны в ближайшей столовой можно увидеть ее прототип — сдержанную блондинку Ниту (вновь Эфира). Ее хрупкий возлюбленный с больной спиной Николя (Кассель) на самом деле холост. А его младший брат Тео (Нине) даже и в мыслях не засматривается на Ниту (по крайней мере — пока).
Рукопись Сильви, кажется, волнует лишь Адама (Адам Бесса), бездомное перекати-поле арабских кровей с реноме отсидевшего вора — прошлое он оправдывает принципом не вредить и красть не у людей, а в магазинах,— нанятого помочь расхламить квартиру писательницы с опцией проживания в одной из комнат. Когда ее роман не принимает издательство, бродяга с энтузиазмом решает продолжить опус самостоятельно, активно вдохновляясь буднями соседей и даже вовлекаясь в их жизнь.
Фото: Anonymous Content, Lucky Red
Фото: Anonymous Content, Lucky Red
Фото: Anonymous Content, Lucky Red
Париж Фархади — пасмурный, угрюмый и промозглый настолько, что согреть в нем способны лишь писательство и любовное настроение. Такой походный набор клише о Франции, где роман в мягкой обложке невозможен без романа, пережитого (засвидетельствованного) автором. Тем не менее иранец чуток к фактуре: скрипящим, дышащим домам и очарованию соседних подъездов с большими окнами, расположенных так, что волей-неволей задержишь взгляд на чьей-то рутине. Куда сложнее дается режиссеру полифоническая структура — побочных персонажей сверх меры — и литературность: здесь автор то и дело апеллирует к триллеру Жоржа Сименона «Месье Ир», чтиву искусному, но значительно менее претенциозному, нежели «Параллельные истории».
Фархади со свойственной ему прямолинейностью ищет поэзию в игре света на крышке консервной банки и рассуждает о том, что любой хороший писатель не прочь прикарманить чужую историю, какой бы внешне заурядной та ни была, а там уже дело за воображением. Все эти процессы художественного домысливания Фархади рифмует с очарованием шумового озвучения. Шорох крыльев бабочки в любой документалке создается при помощи листьев салата. Топот зебр на водопое — из барахтанья артиста в ванной. Может быть, у соблазняющего троицу звуковиков блажью вымысла Адама и есть литературный талант создавать нечто соразмерно волшебное. Но со стороны что он, что сам Фархади кажутся отчужденными иностранцами, позерски засевшими в ближайшем бистро за письмом.
«Варенье из бабочек», режиссер Кантемир Балагов
В созвучном внутреннем стеснении проводят свои дни герои «Варенья из бабочек» Кантемира Балагова. Нью-Джерси для них сосредоточен на невостребованной забегаловке кавказской кухни, которую держит Залия (Райли Кио). Поваром там трудится ее брат Азик (Барри Кеоган), который славится лучшими хычинами на весь свет, по собственному же признанию. В свободное от школы и тренировок по вольной борьбе время ему помогает сын-подросток Темир (Талха Акдоган), первый в семье, кто родился в Америке. Фантомные корни, уходящие в далекий Нальчик, его меланхолически тяготят. А поехать туда настолько тяжело и долго, что кажется невозможным.
Фото: arte France Cinema, Felix Culpa, Why Not Productions
Фото: arte France Cinema, Felix Culpa, Why Not Productions
Азик, сколько ни ассимилируйся, остается в поле локальной эмиграции, больше всего времени проводя со своим слегка невменяемым дружком Маратом (Гарри Меллинг), который то и дело выдумывает новые «темки». Карьерный предел для мастера хычинных дел — безвкусный и пафосный ресторан старого знакомого, сфокусированный на все той же кавказской кухне. В оставшееся время — лезгинка, посиделки с «братьями», семечки на столе и треп на тему того, что даже Моника Беллуччи вообще-то черкеска.
Задуманный еще в условности Нальчика, фильм в Нью-Джерси обретает очертания традиционного брайтонского балагана. Экспозиционный час, герои томятся в зоне своего крошечного постсоветского комфорта. Азик предлагает в поощрение за спортивные медали сводить сына к куртизанке. Дядя Марат наводит суету. Залия одним видом источает разочарование беспечностью брата. Ближе к экватору Балагов предлагает немотивированно-шокирующий маньеристский жест, переходя на тактильное косноязычие и взывая к хору автомобильных сигналок, которые сопровождают и оберегают юного Темира. Любая деконструкция токсичной маскулинности на чужой земле неминуемо отзывается темой беспомощности в оторванности от дома. Проклятие для каждого из местных мужчин — прослыть слабым. Стоит услышать такое в свой адрес — жди беды. Страх быть, а не казаться, разрушает каждого изнутри. Возможно, этот разговор о мужской хрупкости куда уместнее прозвучал, останься герои Балагова в Нальчике. Да и всепрощающая улыбка Моники осветила бы эти широты куда эффектнее, нежели окраины Нью-Джерси.
«Отечество», режиссер Павел Павликовский
Если Темир никогда не видел России, то Томас Манн (Ханс Цишлер) в фильме Павла Павликовского «Отечество» свою родину не узнаёт. Он возвращается в Германию в 1949-м, формально чтобы почтить память Гёте на его 200-летний юбилей, на самом деле — принять именные почести: радушный прием готовы обеспечить по обе стороны берлинской стены. Компанию Томасу составляет дочь Эрика (Сандра Хюллер), предполагается и присутствие Клауса Манна (Аугуст Диль), его сына, автора «Мефисто». В открывающей сцене последний, вопреки планам, подумывает присоединиться к группе объединенных самостоятельным решением уйти из жизни талантов вроде Беньямина и Цвейга, зарекаясь заодно, что ноги его в Германии не будет.
Фото: Agata Grzybowska / B.H.E. Productions
Фото: Arte France, Canal+ Polska, Mubi
Манн-старший проходит символический маршрут судьбы Гёте, родившегося во Франкфурте и умершего в Веймаре. Но жизни в этой монохромной, аскетичной картине нет ни на светских вечеринках под покровительством ЦРУ, ни на хлебосольных посиделках под патронажем КГБ. Равно как отсутствует в этой истории и Клаус, мелькая в снах Томаса и призрачно маяча наяву среди публики его лекций на глазах беспокойной Эрики. Не найти герою и свою землю (в оригинале фильм неслучайно называется «Fatherland»). Томас пытается объединить две немецкие половины, вещая со сцены с гуманистической речью, замаскированной под юбилейную лекцию, но в ответ слышит лишь зазубренное цитирование «Фауста» от особ разных чинов. «Немецкий — язык для лжи»,— завещает Клаус и оказывается недалек от истины в контексте путешествия своего отца.
«Поедем домой, папа?» — вопрошает учтивая и мудрая Эрика, особенно тягостно переживая угасание брата. «А где он?» — не без иронии парирует Томас. Но за интеллектуальной насмешкой, позволяющей свыкаться с реальностью, сдержанный и аскетичный фильм Павликовского подбирается к катарсическому органному крещендо. «Отечество» посвящено призракам — Манны, отец и дочь, недалеки от Клауса в своей щемящей потерянности. Можно купить хоть десять особняков, но без чувства дома так и останешься скитальцем. Этот лимб Павликовский фиксирует в монохроме и церемониальных плясках новых владельцев пресловутого «фатерлянда». Едва уловимое понимание родины и потери настигнет Томаса лишь в уединении с дочкой, где-то в нетронутой глуши, которая сохранила лик Германии, которую он помнил.