«Теперь людям легче разглядеть цвета»
Мишель Пастуро — о восприятии желтого цвета в мировой истории культуры
Французский историк Мишель Пастуро — автор множества книг об истории цветов и их сосуществовании в пространстве западноевропейской моды от Древнего Рима до наших дней. Ему принадлежит авторство книг «Синий», «Черный», «Красный», «Зеленый», «Дьявольская материя. История полосок и полосатых тканей» и многих других. На русском языке они выпускались издательством «Новое литературное обозрение» в серии «Библиотека журнала “Теория моды”». В рамках совместного проекта с изданием Weekend публикует фрагмент книги Пастуро о желтом цвете.
Мишель Пастуро «Желтый. История цвета», «Новое литературное обозрение», 2022 / Перевод с французского Нины Кулиш
Фото: Новое литературное обозрение
Мишель Пастуро «Желтый. История цвета», «Новое литературное обозрение», 2022 / Перевод с французского Нины Кулиш
Фото: Новое литературное обозрение
Предисловие
[...] За минувшие века цвет определяли сначала как особое вещество, затем как разновидность света, а позднее рассматривали как ощущение: ощущение, которое вызывается светом, падающим на определенный объект, воспринимается глазом и передается в мозг. Во многих языках этимология слова, обозначающего цвет, основана на первом из этих определений: в начале времен цвет осмысляется (и воспринимается) как вещество, нечто вроде пленки, которая покрывает живые существа и неодушевленные предметы. Так обстоит дело, в частности, в индоевропейских языках. Например, латинское слово color, от которого произошли обозначения цвета в итальянском, французском, испанском, португальском, английском и так далее, принадлежит к тому же многочисленному семейству слов, что и глагол celare, то есть «облекать», «маскировать»: цвет — это нечто скрывающее, маскирующее. Это нечто материальное, вторая кожа или оболочка, скрывающая тело. Такой же ход мысли мы замечаем уже у древних греков: греческое khrôma происходит от krôs, слова, обозначающего кожу и вообще все, покрывающее тело. То же самое происходит в большинстве германских языков, например в немецком: слово Farbe происходит от общегерманского farwa, которое обозначает кожу, пленку, оболочку. Схожая мысль выражена и в других языках, причем не только индоевропейских: цвет — это вещество, это покров поверх другого покрова.
[...] Определение цвета как результата дисперсии света, а не как особого вещества стало этапным событием для мира науки и техники: исследователи постепенно научились подчинять себе цвет, измерять его, производить и воспроизводить по своему желанию, а ремесленники мало-помалу освоили способы получения его разнообразных оттенков. Теперь цвет поддавался контролю, проверке и воспроизведению; однако, став управляемым, он отчасти потерял свою загадочность. Тем более что даже художники начиная с XVIII века в своем творчестве стали сообразовываться с законами физики и оптики, начали выстраивать свою палитру в соответствии со спектром, разделять цвета на основные и второстепенные, а порой еще и третьестепенные.
[...] Цвет в понимании физика или химика отнюдь не то же самое, что цвет в понимании невролога и биолога. А этот последний не совпадает или, во всяком случае, не вполне совпадает с представлением о цвете, которое складывается у историка, социолога, антрополога или лингвиста. По их мнению — а также с точки зрения специалистов по всем гуманитарным наукам вообще,— цвет следует определять и изучать как явление в жизни общества. Для них цвет прежде всего явление социальное, а не особое вещество или частица света, и тем более не ощущение. Именно общество в большей степени, чем природа, пигмент, свет, чем глаз или мозг, «производит» цвет, дает ему определение и наделяет смыслом, регламентирует его применение и его задачи, вырабатывает для него коды и ценности. Без общества, без культуры не будет и цветов, которым можно было бы дать определения, названия, классификацию, а только бесконечные переходы от оттенка к оттенку, сливающиеся в один неразличимый континуум.
Если нелегко дать определение цвету вообще, то дать определение желтому еще труднее. Можно сказать, как говорится в большинстве словарей, что желтый — цвет лимона, шафрана, золота, спелой пшеницы; и это не будет ошибкой, но не будет и определением в точном смысле слова. А еще можно заявить, что желтый — цвет, занимающий в спектре положение, соответствующее такому-то волновому диапазону. Физика это определение вполне устраивает, но что оно дает гуманитарным наукам? Абсолютно ничего. [...]
Фото: Коммерсантъ / Матвей Колесников
Фото: iStock
Фото: iStock
Фото: iStock
Фото: iStock
Фото: iStock
Мода: курс на Восток
Далекий Восток издавна завораживал европейцев, однако долгое время оставался для них не столько реальностью, к которой можно прикоснуться, сколько сказочной мечтой, источником всех богатств, всех чудес, всех необычайностей. Рассказы Марко Поло (1254–1324) и других путешественников, которые, подобно ему, добрались до Китая и какое-то время жили там, почти не изменили представление о Востоке, почерпнутое из античных энциклопедий и средневековых бестиариев. Только в XVII веке с появлением в крупных европейских державах Ост-Индских компаний правдивые свидетельства коммерсантов и моряков заставили людей усомниться в этих фантастических историях. Новые рассказы о путешествиях на Восток, как, например, книги французов Жан-Батиста Тавернье (1605–1689), Франсуа Бернье (1620–1688) и Жана Шардена (1643–1713), англичан Питера Манди (1600–1667), Роберта Нокса (1640–1720) и венецианца Никколо Мануччи (1638–1715), стали подтверждением этих свидетельств и добавили к ним много красочных подробностей о жизни в далеких странах. В частности, о какой бы стране ни шла речь — Персии, Индии и дворе Великого Могола, Китае или Юго-Восточной Азии с ее островными государствами, авторы всегда отмечают, сколь важное место в материальной культуре и повседневной жизни этих стран занимает желтый цвет — гораздо более важное, чем в христианской Европе. В первую очередь их поражает обилие желтого в драпировках и в одежде.
Фото: Palazzo Grimaldi Doria-Tursi
Фото: Louvre Museum
Фото: Eugene Fromentin
В это же время на Запад начинают поступать многочисленные азиатские товары: шелковые и хлопковые ткани, лаковые ширмы и шкатулки, керамика, пряности, изделия из слоновой кости, драгоценные камни, красители, золото, серебро, медь и другие металлы. И во всем этом присутствует желтый цвет, присутствует весьма ощутимо, так же как и в «китайщине», всевозможных поделках в восточном стиле, которыми так увлекается век Просвещения: это обои и драпировки, имитации лаковых изделий, фарфоровые кабинеты, китайские мотивы в мебели и посуде, парковые беседки в виде пагод. Увлечение всем китайским продержится до 1780-х годов. Это даже не мода, а нечто большее: в Китае видят идеальную страну, где властвует толерантность, где почитают литературу. Вот почему величайшие философы эпохи, в особенности Вольтер, безудержно восхваляют Китай. Один только Монтескьё относится к Поднебесной империи критически и видит в ней символ деспотизма.
Китай изображают в романах, представляют на театральной сцене, устраивают празднества и балы в китайском стиле или просто одеваются «по-китайски». Вот почему у читателей пользуются такой бешеной популярностью книги миссионеров, побывавших на Дальнем Востоке, а также необъятное сочинение Жан-Батиста Дюальда «Географическое, историческое, хронологическое, политическое и физическое описание Китайской империи и китайской Татарии», основанное на записках отцов-иезуитов. В этом энциклопедическом труде автор уделяет немало внимания цветовой символике: мы узнаем, что в Китае желтый цвет символизирует землю и центр вселенной, что это благодетельный цвет, самый благородный из цветов, и что с незапамятных времен китайские императоры одеваются в желтое, их карета, их флаги тоже желтые, их печати сделаны из золота и завернуты в желтую ткань; кроме того, одни лишь императоры и их семьи могут жить во дворцах, стены которых сложены из красного кирпича, а черепица на крыше выкрашена желтым лаком. Так в XVIII веке Китай у европейцев стал прочно ассоциироваться с желтым цветом.
Фото: Beijing Palace Museum
Фото: Beijing Palace Museum
Начиная с 1720–1730-х годов желтый на Западе пользуется успехом, какого он не знал в предшествующие десятилетия, успехом, который объясняется не только китайщиной и модами в восточном стиле, но и общей тенденцией к осветлению тонов. Ибо XVIII столетие представляет собой сияющую, многоцветную интерлюдию между XVII веком, в котором было много грязи и убожества, и веком XIX, который иногда бывал непомерно темным. «Просвещение» наступает не только в духовной сфере, но и в повседневной жизни: двери и окна становятся шире, освещение — более совершенным и более доступным по цене. Теперь людям легче разглядеть цвета, и они чаще уделяют им внимание, тем более что химия красок в это время стремительно развивается, а вслед за ней и красильное дело и техника производства текстиля. Плодами такого прогресса пользуется все общество в целом, но в особенности средние слои, которые, наряду с аристократией, получают право окружать себя чистыми, яркими красками. Унылые, мрачные тона отступают по всем фронтам: с серо-коричневыми, черно-зелеными, темно-лиловыми тонами, характерными для прошлого столетия, теперь покончено. У наиболее обеспеченных классов в одежде и домашней обстановке входят в моду светлые, пастельные оттенки, со множеством нюансов, особенно в синих, желтых, розовых и серых тонах. А в это время язык обогащается, пытаясь подобрать остроумные названия для новых модных нюансов и прибегая порой к весьма причудливым образным выражениям. Вот перечень модных цветов середины XVIII века: «подавленный вздох», «голубиное горлышко», «бедро испуганной нимфы», «дождь из роз», «груша поутру», «парижская грязь», «живот кармелитки» и, наконец, «кака дофина».
Появилась новая краска для тканей, в особенности шелковых и хлопковых; она дает оттенки, называемые «нанкинский желтый», и якобы производится из баснословно дорогого красителя, привозимого из столицы Китая. На самом деле это название всего лишь приманка для покупателей — за ним скрываются самые разные пигменты; какие-то из них действительно азиатского происхождения, другие изготовлены во Франции либо иной европейской стране. С виду этот «нанкинский желтый», пользовавшийся большим успехом в 1740–1770-х годах, представляет собой достаточно широкую гамму тонов, от светло-желтого до почти оранжевого, включая белокурые, палевые, светло-замшевые и даже бежевые оттенки. Их особенность в том, что все они светлые, но при этом не насыщенные.
В конце XVIII века и в первые десятилетия следующего увлечение желтыми тонами несколько ослабевает. Восток все еще в моде, но теперь в центре внимания уже не далекий Китай или недоступная Япония, а Древний Египет либо Ближний Восток. Представители романтизма в литературе и живописи восторгаются руинами Малой Азии или Святой земли, а политики обращают взоры на Северную Африку. Египтомания, неоклассицизм и мода под названием «возвращение из Египта» не оставляют места для желтого, его вытесняет золотой, который теперь часто сочетается с темно-зеленым или с насыщенным оттенком пурпурно-красного, так называемым «цветом Помпеи». Позднее художники (Делакруа, Фромантен) и писатели, увлекающиеся Востоком, посещают страны Магриба и Палестину, и их поражает яркий свет, который они там видят, но они почти не замечают желтого ни в красках повседневной жизни, ни в одежде. Даже женщины, вопреки укоренившемуся мнению, редко носят желтое. Следует сказать, что в землях ислама у желтого цвета неважная репутация. Здесь, как и на Западе, желтый — цвет лжи и предательства, и вдобавок еще цвет болезни и старости; наконец, это цвет, который в Османской империи ассоциируется с евреями, тогда как синий, холодный и злотворный, считается цветом христианских меньшинств. В исламском мире белый — это символ чистоты, зеленый — цвет рая, черный указывает на высокий ранг, красный символизирует жизнь и силу, а желтый в хроматической иерархии располагается гораздо ниже. Здесь любуются только желтыми оттенками некоторых цветов, шафрана и солнца. Но в этих случаях арабский язык употребляет не слово «желтый», а слово «золотой». Поэтому у европейцев, посещающих Северную Африку, желтый цвет ассоциируется не с мусульманским населением, а с Античностью…
