«Хороший аромат колеблется между порядком и беспорядком»

Нишевая парфюмерия, какой мы ее знаем и любим, оформилась в большое художественное течение благодаря нескольким авторам. Один из самых важных — парфюмер Бертран Дюшофур. Его почерк — любовь к благовониям, многослойность и намеренное смещение баланса в духах — хорошо узнаваем еще со времен его работ для Comme des Garcons и L’Artisan Parfumeur. Но в ароматах L’Entropiste, нового бренда, который Дюшофур запустил сам, проявился особенно ярко. Weekend поговорил с парфюмером.

Давайте сначала о названии бренда. В университете я нередко прогуливала философию, но, если помню правильно, энтропист — это человек, который принимает бессистемность мира как должное. Иными словами, превратил хаос в свой жизненный принцип, а может, и творческий метод.

Да, название вполне можно толковать вашими словами. Энтропист — тот, кто использует энергию хаоса и сам его провоцирует. Энтропия — это научная категория, мера оценки и описания беспорядка в какой-то системе. И хотя в большинстве языков слово «хаос» звучит как что-то плохое, в масштабах жизни — на всех ее уровнях — это ценнейшая вещь. У себя в бренде я и есть тот самый провокатор энтропии, «повелитель беспорядка».

Вы правда так себя называете?

Да, но, если честно, не я придумал это прозвище, а креативное агентство Centdegres, мы с ними семь месяцев работали над ДНК марки и ее брендингом. Понимаю, что L’Entropiste звучит несколько... напыщенно, даже для меня, француза. Но в то же время это результат моих размышлений о том, как я, будучи парфюмером, могу отдать дань уважения жизни, ее устройству, тому, как она постоянно движется. Ведь жизнь не может развиваться без хаоса. Хаос — главный инструмент эволюции: выводя систему из равновесия, вы заставляете ее адаптироваться к новым условиям, становиться лучше, двигаться вперед. Порядок рождается из хаоса — точно так же, как свет существует только тогда, когда его окружает тьма.

Не знаю насчет напыщенности, но для парфюмерного бренда название довольно вызывающее. Сами же знаете, как думают многие: что парфюмерия — особенно сам процесс создания духов с его формулами и взвешиваниями — это едва ли не математика, что угодно, но только не хаос.

Да, парфюмерия традиционно считается чем-то гармоничным и упорядоченным, но на деле даже очень хороший парфюмер с сорокалетним опытом работы далеко не все контролирует в собственной формуле. Ты знаешь, как создать тот или иной аккорд, как между собой сочетаются парфюмерные компоненты,— словом, ты умеешь делать красивые вещи. И все же мы, художники, производим лишь бледные копии того, что создает жизнь. Я делаю духи, потому что это моя работа, которая мне до сих пор нравится. Но я никогда не стану утверждать, что делаю эту работу так же хорошо, как жизнь делает свою.

Как именно энтропия проявляет себя в ваших парфюмерных формулах, в стиле бренда? Если позволите, озвучу, как это почувствовала я: во всех ароматах L’Entropiste есть намеренный дисбаланс, встреча нот и аккордов, которым в привычной парфюмерной вселенной не суждено сойтись в одной точке. И эта точка — переломная, после нее ваши духи перестают быть просто красивыми. Они — красиво странные.

Да, совершенно верно. Когда я собирал эти духи, старался сделать так, чтобы равновесие аромата стало... ну не то чтобы его отсутствием, но чем-то, что постоянно колеблется между балансом и дисбалансом. Мне было важно выразить, что духи — это что-то живое, подобное самой жизни: жизнь же никогда не стоит на месте, она движется, равновесие как таковое ее мало интересует. Неподвижная жизнь — это смерть. Думаю, духи в этом смысле очень «жизненны»: по-настоящему хороший аромат колеблется между порядком и беспорядком, между чем-то гармоничным и красивым и чем-то неожиданным, даже неприятным.

В большинстве ароматов L’Entropiste действительно есть что-то тревожащее, это правда.

Да, я очень это люблю — провоцировать, ломать стереотипы. Покупатель, слушая духи L’Entropiste, думает: «Да что ж это, черт возьми, такое?» — и в то же время они его притягивают. Dorian’s Spleen, мой душистый портрет Дориана Грея, хороший образец такой двойственности: здесь все построено на контрасте приятного, аппетитного — гурманского аккорда — и чего-то темного, тревожного, почти уродливого.

Мне кажется, еще один достойный пример — Semence Douce. Эта горькая зелень, соединенная с молоком, вызывает чувства, которые тоже можно назвать смешанными.

Именно! Очень особенный аромат.

Мой любимый в линейке.

Правда? Я очень рад. Из всех духов бренда эти — самые дерзкие, сокровенные и личные для меня. И по правде говоря, самые некоммерческие. Но мне очень нравится рассказывать о них людям, представлять их в нужном свете.

Почему самые личные?

Для меня это больше, чем просто духи. Semence Douce — посвящение тюльпану, а еще человеку, который от этих тюльпанов был без ума. Знаете фотографа Роберта Мэпплторпа?

Да, конечно. Планирую, когда наконец стану богатой, купить одну из его фотографий.

Название аромата тоже двойственное: в переводе с французского semence означает и «семя растения», и «сперму». Мэпплторп был чрезвычайно открытым и даже жадным в вопросах секса, я бы сказал — омнисексуалом [Деятельность «Международного общественного движения ЛГБТ» запрещена в РФ], и тюльпан казался ему идеальным воплощением телесности: лепестки — чувственные, как у женщины, изгибы, пестики — как пенисы. Semence Douce исследует его видение тюльпана — с зеленью, цветочным молоком и липкостью соков, растительных и человеческих.

В последние годы появилось много брендов, созданных большими парфюмерами: есть марка Оливье Креспа, Сони Констан, Доминика Ропьона, теперь ваша. С чем это связано? Хорошие парфюмеры устали от плохих управленцев?

Не думаю, что дело именно в управлении. Скорее в ограничениях: когда работаешь на большие бренды, их ну очень много, и со временем это превращается в неиссякаемый источник фрустрации. Не буду сравнивать свои обстоятельства с чужими и свою работу с тем, что и как делают коллеги. Но почти уверен, что все наши бренды выросли из одной ситуации.

А сейчас вы сами себе арт-директор?

Знаете, за исключением некоторых — немногочисленных — клиентов, которые в брифе описывают очень конкретные вещи, заказчики редко умеют формулировать задачу предметно. Обычно запрос звучит как-то так: «Ну делай что хочешь. Просто собери что-нибудь красивое, как умеешь только ты». В итоге я сам себе даю задание и следую ему, стараясь создать что-то достойное и необычное, так что в определенном смысле я уже давно стал арт-директором парфюмера Бертрана Дюшофура.

Несколько лет назад я брала интервью у Фредерика Маля (основатель парфюмерного бренда Editions de Parfums Frederic Malle.— Прим. ред.) и помню, что у него были довольно строгие взгляды на этот счет. Маль считает, что под руководством креативного директора парфюмеры работают лучше, а будучи предоставленными сами себе, нередко испытывают дефицит хороших идей. Подозреваю, что вы не согласны.

Точно не согласен.

Вы никогда с ним не работали, верно?

О нет, никогда. (Смеется.) Мне кажется, Маль часто лукавит. В свое время он хотел добиться успеха за счет имен парфюмеров, с которыми работал, но, как по мне, у него это не вполне получилось. Вы ведь знаете, что в итоге он продал свой бренд.

Но все же он войдет в историю как тот самый владелец парфюмерного бренда и креативный директор, который первым поместил имена парфюмеров на флаконы своих духов.

Да, это правда, и потом многие пошли по его пути. Но не уверен, что он действительно преуспел в развитии этой концепции.

Теперь, когда над вами никто не довлеет, вы сами устанавливаете себе бюджет на формулы духов? Ну например: «Мой максимум — €600 за килограмм концентрата, обещаю себе не заплывать за эти буйки»?

Да, мне приходится это делать. У меня большой опыт работы без каких-либо финансовых ограничений, и это очень приятно — ровно до того момента, когда созданные тобой духи убирают из продажи, потому что они слишком дороги в производстве. Показательный случай — Nuit de Tubereuse, которые я сделал для L’Artisan Parfumeur в 2010-м: это потрясающий аромат, да, но с потрясающе дорогой формулой. Больше не выпускается.

Выходит, некоторые ограничения все же полезны?

Да. Я думаю, если у тебя нормальный бренд духов, которые ты хочешь продавать по нормальной цене — что в нашем мире означает менее €300 за флакон,— тебе нужно себя ограничивать.

А вы где проводите черту? Каков ценовой диапазон у формул L’Entropiste?

Вилка где-то между €350 и €600 за килограмм концентрата.

Какой аромат наиболее дорог в производстве?

Насколько помню, Ensang Noir, это самый последний. В нем безумно дорогая разновидность ладана, и его там действительно много. Именно это делает формулу дорогой.

Ладан есть во всех ароматах L’Entropiste?

Нет, в трех из семи, но все равно получается, что это один из основных мотивов коллекции. Ароматы с ладаном — Altamura и Ensang Noir, немного есть в Dorian’s Spleen. А в Dawn Whispers — «фальшивый» аккорд благовоний: явно чувствуется ладан, но ни ладана, ни натуральных ингредиентов, если уж на то пошло, в этих духах нет.

Ваша большая и новаторская работа со смолами, бальзамами и дымными нотами обеспечила вам очень лестное прозвище — «король благовоний». Вы с ним согласны?

Я действительно одним из первых сделал красивые духи, в которых ладан был основной нотой,— Avignon для Comme des Garcons, они вышли в 2002 году. И после много раз работал с той же ладанной темой. Но иметь такое прозвище, на первый взгляд, довольно лестное, все равно что иметь пятно, которое намертво въелось в кожу, или быть актером, застрявшим в одном амплуа. В общем, я не в восторге от таких ярлыков: все они меньше того, что я могу как художник.

Но, наверное, все же есть какой-то парфюмерный ингредиент, с которым вам особенно нравится работать? Я часто задаю этот вопрос парфюмерам, а те, хотя многие ждут от них какой-то экзотики, почти всегда отвечают очень прозаично. Для Жан-Клода Эллена такой компонент — гедион, для Стефани Бакуш — амброксан, а ведь это самые базовые, обыденные «кирпичи», из которых собирают духи.

Нет, у меня нет предпочтений. Но есть, скажем так, любимые задачи со звездочкой. Очень сложно, например, подсветить в духах ноту ириса, потому-то мне так интересно с ним работать. Говоря «подсветить», я имею в виду — показать его настоящую красоту со всех сторон, ничего не потеряв в процессе создания формулы, ведь у ноты ириса такое неуловимое, ускользающее изящество.

Но многие думают — в основном из-за обилия парфюмерной рекламы, в которой ирис постоянно называют «редчайшим драгоценным ингредиентом»,— что добавил его в духи — и все, красота гарантирована.

Увы, к сожалению, все не так просто. (Смеется.) Кстати, с сандалом, еще одним действительно дорогим компонентом, похожая история: он настолько изящный и деликатный, что нуждается в действительно легкой, привычной к тонкой работе руке. Я люблю ирис, люблю сандал, очень люблю ветивер. Но мне по душе любое парфюмерное сырье, даже самое дешевое из возможного. Возьмем бензилацетат, копеечное душистое вещество, которым в духах и отдушках изображают жасмин: если использовать его нешаблонно, скажем, в очень высокой дозировке, он может показать необычные грани. Любой, даже самый базовый, обыденный парфюмерный ингредиент можно увидеть с новой стороны.

Приведите пример — по возможности из L’Entropiste.

Легко. В аромате Altamura я использовал аж 15% масла апельсина, которое стоит всего €15 за килограмм, ну то есть совсем дешево. Но именно оно наполняет центральный ладанный аккорд Altamura светом, воздухом и теплом. Это масло я называю нотой «Куантро».

Духи и впрямь очень аппетитные.

Да, и это одна из причин, почему покупатели их так любят.

К слову, об аппетитном. На вашей работе, особенно в 2000-х, выросло целое поколение людей с хорошим парфюмерным вкусом: ваши духи для Сomme des Garcons, L’Artisan Parfumeur и других нишевых брендов научили нас любить дым, благовония, древесину, пряности, сложную зелень и т. д. Сегодня мы наблюдаем совсем другой парфюмерный ландшафт: сладкое, громкое, напористое, часто очень вторичное. Что думаете о нынешнем состоянии душистых дел?

Скажу так: сейчас бесконечно много ненастоящих парфюмеров, работающих на ненастоящие бренды. Эволюция, если вернуться к началу нашей беседы, в парфюмерии все еще происходит, но уже не благодаря чему-то свежему и новому, как в 2000-е, а благодаря бесконечному количеству духов, ежегодно выбрасываемых на рынок. Возможно, в 2000-х, то есть в начале новейшей душистой истории, удивлять людей было намного проще.

Потому что всего было меньше?

Да. Сейчас перед потребителем стоит огромная стена шума — тысячи и тысячи новых духов, как правило, плохих, и по-настоящему хорошим, новаторским духам пробиться сквозь нее очень сложно.

К разговору о хороших духах: можете назвать три лучших «Дюшофура» в своем портфолио?

Да, но сразу скажу, что духи, которыми я больше всего горжусь, не имели коммерческого успеха. Номер один — Eau d’Italie, аромат, который я сделал для одноименного бренда. Он потрясающий, это первый в истории аромат с достоверным запахом глины, первые минеральные духи. После того как они вышли, со мной связался Жан-Клод Эллена, сказал: «Ого, фантастическая работа». А пару лет спустя он сделал минеральный же Terre d’Hermes — совершенно по-другому, конечно. Я очень люблю Eau d’Italie, но никто о нем не знает. И никто не помнит Nuit de Tubereuse, ту самую туберозу для L’Artisan Parfumeur.

И третий аромат?

Cuir de Nacre, кожаный аромат, который я сделал для маленького бренда Ann Gerard. Это была невероятно красивая кожа, но опять же — кто про нее вспомнит?

А есть ли чужие духи, про которые вы думаете: вот бы их сделал я?

Да, Dior Homme. Я понимаю, что это классика, самый настоящий парфюмерный мейнстрим, но как же безупречно, бесшовно, космически хорошо он собран. А, ну и ветивер, который для Comme des Garcons создал Марк Бакстон,— иногда мне кажется, что его собрал я.

Беседовала Ксения Голованова