Новинки документалистики и не только

Перри Андерсон «Спектр. От правых до левых в мире идей»

Перевод: Дмитрий Кралечкин
Издательский дом ВШЭ

Политический спектр проходят в институте — а иногда в школе, но при этом нечасто задаются вопросом о его исторических корнях, уходящих в эпоху Французской революции. Между тем само разделение на правых и левых, на политические партии предопределяет наш выбор: мы делаем его, исходя из существующих установок.

Автор стремится понять героев сборника, самых влиятельных западных гуманитариев XX века, и их идентификацию через (авто)биографии. К чему обязывает разметка политического спектра, есть ли у него еще одна ось, что следует из того, как человек маркирует себя политически.

Евгений Анисимов «Собрание сочинений. Том 1. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века»

«Новое литературное обозрение»

Евгений Анисимов — живой классик российской исторической науки. Его можно было бы назвать продолжателем академической традиции. Правда, он настолько самобытен, что к какой-то исторической школе его причислить крайне сложно. Ключевое достоинство его книг — возвращение в историю человеческого измерения: Петровские реформы и вся эпоха российского великодержавия имели цену, в которую обошлись громкие, иногда даже слишком, победы. Добавьте высочайшее научное качество — и перед вами грандиозная панорама российской истории XVIII века со множеством открытий, от фундаментальных концепций до конкретных казусов и кейсов.

Елена Браун «История Англии. Война Алой и Белой розы»

«Альпина нон-фикшн»

Всеми любимые исторические лекции «Арзамаса». Теперь можно и на бумаге погрузиться в мир войны Алой и Белой розы — кстати, самого популярного сюжета средневековой истории у российских читателей. Этот том об Англии второй половины XV века интересен благодаря своей недосказанности: мы не знаем наверняка, что думали и чувствовали герои этой эпохи,— и полагаемся на историческую реконструкцию исследователя. Но тут же можно дать волю своему воображению, ведь вот они — любовь и рыцари.

Симона Вейль «Укоренение: Введение в Декларацию обязанностей по отношению к человеку»

Перевод: Петр Епифанов
Издательство Ивана Лимбаха

Симона Вейль прожила жизнь как идею. И это итоговый трактат одного из самых удивительных философов: каждая мысль примерена на себя. Результатом стал удивительный документ, созданный в самые темные времена истории XX века. Ясное и честное изложение политической антропологии, того, что есть человек в этом мире, что он может знать, что делать и на что надеяться.

Фредрик Джеймисон «Годы теории. Французская мысль от послевоенного времени до наших дней»

Перевод: Денис Шалагинов
Ad Marginem

Печатная версия лекций о великих пятидесяти годах французской философии, которые тоже великий философ читал в зуме во время пандемии. И это особенно интересно: американская школа мысли учит пересказывать без существенных упрощений, сохраняя ядро смысла. Авторская логика прихотлива, но связи между концепциями всегда убедительны. Перифраз, от которого первоначальная мысль становится только сильнее, но вместе с тем — прекрасное введение и объяснение сложнейшей философской проблематики.

Лука Криппа, Маурицио Оннис «Фотограф Освенцима»

Перевод: Мария Ляпунова
«Книжники»

Детальная — насколько это возможно — и почти документальная биография человека, сделавшего около 50 тысяч портретных снимков в Аушвице и с риском для жизни сохранившего их. Пользуясь служебным положением — тем, что его начальник был фанатом фотографии, Вильгельм Брассе (№3444) помогал узникам: иногда спасал от побоев, давал поесть и погреться в его «студии». Или просил лагерных капо убить его старых знакомых без мучений. Но главное — это созданная им уникальная картотека, где есть место и страшным фото с «фабрики смерти». Тысячи лиц. Взгляд как свидетельство. Только оно и осталось.

Томас Майер «Ханна Арендт»

Перевод: Александр Кабисов, Ольга Козонкова
Corpus

Первая полная биография на русском языке главного политического мыслителя XX века. История того, как из личного опыта вырастает политическая теория, чьи важнейшие ценности — свобода и сопротивление тоталитаризму. Ханна Арендт была одной из последних философов, совмещавших мысль и дело, так что ее подход к существованию — vita activa — столь же важен, как ее мысль. Сейчас понятно, что ни одна ее идея не потеряла актуальности. Наоборот: контуры современного мира размещаются в том числе на ее интеллектуальной карте.

Том Шон «Тарантино. От криминального до омерзительного: все грани режиссера»

Перевод: Дарья Сажина, Иван Шальнов
«Бомбора»

Главный голливудский/независимый режиссер очень точно понимает правила игры — и где их можно нарушить. Его творчество насквозь цитатно, и сегодня это, пожалуй, один из немногих способов реанимировать мировую культуру. В этой действительно полной энциклопедии можно увидеть и его взлеты, и — нет, не падения, но что-то вроде не самых удачных больших удач. А в итоге это история отношений Квентина Тарантино и реальности.

Дмитрий Хаустов «Темные теории. Философия после постмодерна»

«Лед»

Книга, которая назревала, как и ее предмет. Современная философия почти как никогда раньше далека не то что от оптимизма, но даже от какого-то рационального объяснения происходящего в мире и с человеком, который уже давно не венец творения. Прежние субъект-объектные отношения становятся частью истории, а политическое все теснее сплетается с биологическим. На смену приходят совсем другие учения. Не только пессимистичные, но еще и предлагающие другой взгляд, а где-то и новую парадигму. Собрать то, что уже разрушено почти до основания, нельзя, но можно провести разметку интеллектуальной карты. И эта книга — верный путеводитель.

Сергей Эйзенштейн «Несделанные вещи»

Составитель: Наум Клейман
Издательская программа Музея современного искусства «Гараж»

Не просто еще одна книга Эйзенштейна, собранная его главным знатоком и ценителем. Читая кинопроекты мастера, ловишь себя на мысли: как много Эйзен сделал — либо нет. Название книги, кстати,— игра с формальным методом: вещи вокруг как приметы реальности, которую можно перестроить почти в любом порядке согласно теории монтажа.

В итоге является та самая «вторая реальность» культуры, куда нам иногда так хочется бежать. Впрочем, главный советский формалист был и реалистом до мозга костей, верившим в то, что его «монтаж аттракционов» создаст не только нового зрителя, но и нового человека.

Художественная литература на «non/fictio№ весна»

Вымысел, на который стоит обратить внимание на ярмарке документальной литературы

Наталия Гинзбург «Все наши вечера»

Перевод: Анна Ямпольская
«Подписные издания»

Маленький итальянский городок в той самой Италии, которую мы так любим. Большая семья, добрые отношения, уютная повседневность — гостеприимство, необязательные любови и расставания, эмоции на кончиках пальцев. А еще упадок старинного семейства и медленный, но верный наплыв тени фашизма. В какой-то момент приходит война, и обычным людям — при всей условности этого понятия — надо делать выбор. И он всегда в пользу жизни. Пусть и не самой радостной. В романе ни одного диалога: авторский текст словно погружает нас в сознание героев. Течение времени в книге можно сравнить с «медленной историей» — ей в том числе занимался и сын писательницы, итальянский ученый Карло Гинзбург.

Франц Кафка «Разыскания одной собаки»

Перевод: Анна Глазова
«Носорог»

Еще один Франц Кафка по-русски в прекрасном издании. Его актуальность не требует пояснений. Уровень абсурда за прошедшие сто лет существенно вырос. Главное же, что теперь еще более непонятно, какие смыслы можно найти по другую его сторону. Так что обращение к поздней, не самой известной, но изящной новелле классика абсурда вовсе не абсурдно. Ироничная метафора антропоморфизма с долгой историей: собака проводит научные исследования, в том числе пределов собственного знания. Сравнение с людьми очевидно, вот только за этот век мы вряд ли стали лучше собак.

Миринэ Ли «8 жизней госпожи Мук»

Перевод: Сергей Карпов
NoAge

Один из главных трендов в современной литературе — семейный роман как исторический. В той мере, в какой история, почти всегда равная политике, вмешивается в судьбы людей. Понятно, что страны, пережившие войны и революции, могут рассказать об этом гораздо больше, чем не познавшие подобный опыт. И люди в рассказах воспринимаются как жертвы, ведь поступок — цена выживания. А история оказывается болезнью, от которой нельзя излечиться. И восемь жизней — метафора восьми возрастов или восьми периодов корейской истории XX века.

Кэндзабуро Оэ «Вырывай ростки, истребляй детенышей»

Перевод: Екатерина Рябова
АСТ

Перевод главного, по словам самого автора, романа самого классического из современных японских писателей. Дети, малолетние преступники, остаются на несколько дней в деревне, где есть чума — и нет взрослых. Переосмысление «естественного человека», инверсия детей и взрослых и, пожалуй, антиутопия — только предельно реалистичная. Или аллегория войны, ведь действие происходит во время Второй мировой, идущей далеким, но бесконечным фоном. Вот только тема насилия и ответственности гораздо глубже. Реализма так много, что сам двадцатитрехлетний автор назвал свой роман гротескным.

Анна Старобинец «Хроники пепельной весны. Книга первая. Магма ведьм»

«РИПОЛ-классик»

Новый роман в постапокалиптических декорациях читается как текст-предостережение. Это реалистическая фантастика, насыщенная пугающе узнаваемыми деталями. Но главное — важное размышление о том, почему не-смысла становится больше, чем смысла, о том, как люди пришли к такому итогу и почему попытки что-то изменить кажутся обреченными.

Джесс Уолтер «Все слишком далеко зашло»

Перевод: Полина Мормышева
«Фантом Пресс»

Роман на почти классический в современной литературе сюжет в перекличке с манифестом экоанархизма «Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Торо. Пожилой журналист уходит от мира в монастырь природы (даром что всю жизнь писал об экологии), в какой-то момент к нему приезжают внуки, он не сразу их узнает, но должен о них заботиться. Здесь была бы уместна комедия, но американский дедушка предельно серьезен, когда говорит о бедах современного мира. Название — метафора, ведь всё «слишком далеко зашло» после очередных президентских выборов в США. Победа «новых правых» ведет за собой радикализацию всего и вся: псевдохристианских фундаменталистов, верящих в теории заговора,— и сбежавшего от них в леса экожурналиста. Столкновение неизбежно.

Дженни Эрпенбек «Кайрос»

Перевод: Вера Ахтырская
«Синдбад»

Роман о любви на фоне последних лет разделенной Германии, той самой, про которую «Гуд-бай, Ленин!» и мурал Дмитрия Врубеля. Но еще это неочевидное размышление о взаимозависимости, и никуда не деться от аллегории ФРГ и ГДР. Действие происходит только в Восточной Германии, но герои говорят и о Западной, куда хотят поехать. Чем не трансгрессия из личных отношений в межгосударственные, словно идеальной может быть не только любовь, но и жизнь, где «вдоволь хлеба», как писал Иосиф Бродский. В какой-то момент кажется, что историю любви мужчины и девушки с разницей в 30 с лишним лет можно рассказать спокойно. Но это, конечно, не так.

Параллельная программа

Чего нет на ярмарке, но стоит отыскать в книжных этой весной.

Чжан Сяомань «Моя мама — уборщица»

Перевод: Кирилл Батыгин
Individuum

Название говорит само за себя. Без автофикшена никуда: есть чему поучиться у литературных практик современного Китая, собравших множество читателей и премий. Трансгрессия, радикальный переход границы — важная метафора не только формы, но и содержания, ведь героиня текста переезжает из города в деревню. (Дорога в город — кстати, классический китайский сюжет — не столько возможность, сколько испытание.)

Китайский текст социален в лучшем смысле, унаследованном от XX века: рассказы людей звучат то как интервью, то как исповедь, но главное, что взяты они, кажется, из самой реальности, что почти снимает дистанцию между текстом и читателем.

Дарья Трайден «Снежные дни сквозь года»

«Новое литературное обозрение»

Еще один как бы исторический роман с яркой метафорой работы с архивом: ученица приводит в порядок тексты, оставшиеся после учительницы. Пусть классик и писал, что не надо собирать архивы, но иногда именно они дают возможность понять человека. Правда, только после его смерти, так что копаемся в архиве мы прежде всего для себя. Затея бедовая — противоречия в человеке снимает смерть, а не написанное при жизни, и нам негоже становиться историками. Но роман не только об этом: изящное переосмысление того самого учительского опыта, который на (пост)советском пространстве всегда был чем-то большим, нежели рабочие отношения учителя и ученика. И прошлое оказывается источником не только травм, но и вдохновения.

Марина Чуфистова «Отец Сережа»

«Азбука»

Священник сослан в Ростовскую область, где будет искать себя, веру в Бога и в людей. Это едва ли не первая попытка осмыслить в литературе то, что происходит в Русской православной церкви после 2022 года. Автор прекрасно знает хронотоп, о котором пишет, и, пожалуй, место даже важнее времени. Потому иногда кажется, что безвременье на Ростовщине сродни ожиданию конца света.

Меню сайта

Весеннее обозрение