«То, что мы делаем, ничтожно, если сравнивать с силой природы»
Александр Гривко об истории ландшафтов, деревьев, сорняков — и парковых крысах
В ландшафтной архитектуре почти не осталось фигур, чей стиль можно было бы назвать авторским в строгом смысле слова: слишком сильна зависимость от климата и почвы, от требований заказчика и веяний времени. Александр Гривко, пожалуй, одно из исключений. В его садах легко угадывается почерк создателя — в них обнаруживается смысл и жест, а также внутренняя логика, которая не сводится ни к новомодной природности, ни к классической регулярности.
Ландшафтный архитектор Александр Гривко
Фото: Юлия Татарченко
Ландшафтный архитектор Александр Гривко
Фото: Юлия Татарченко
Александр Гривко родился 29 декабря 1975 года в Подмосковье. Учился в международной школе флористов-дизайнеров. Начинал с работы флористом в цветочном магазине. Соучредитель и арт-директор компании Il Nature с офисам в странах Европы.
Гривко не любит слово «дизайнер» и с осторожностью называет себя архитектором — формально у него нет профильного диплома, он практик до кончиков пальцев в садовых перчатках: начинал с размножения бегоний на мамином окне после урока природоведения, на котором показали, как это делать. Сейчас его проекты изучают в европейских университетах, а созданный им сад во французском Этрета отмечен множеством международных наград и остается одной из самых фотографируемых в регионе, да и в стране, достопримечательностей.
Александр, как вас корректнее представить — российский, европейский архитектор или космополит?
Я никогда об этом специально не задумывался. Но, безусловно, остаюсь русским архитектором: я родился в России, и, несмотря на десятилетия работы в Европе, я все равно им остаюсь.
Сад Гривко в Ореховно, Псковская область,— самый личный проект Александра Гривко — возник задолго до взлета профессиональной карьеры. Сад создавался в память о матери на ее родной земле. Усадьба Ореховно входит в список Великих садов мира. Именно там, в Ореховно, формировался не столько стиль, сколько способ работы: через наблюдение, эксперимент и постоянное сомнение. Многие приемы, впервые опробованные в Ореховно в начале 2000-х,— от работы с ассортиментом до композиционных решений — позже стали частью повседневной практики многих ландшафтных архитекторов.
Что вы взяли из сада в Ореховно в Европу?
Аллею, спускающуюся к речке и перепрыгивающую через нее,— она из моего детства. Я помню, что, когда мама планировала дом, а я рисовал первые эскизы плана сада, там уже была эта аллея. Липовый боскет с амуром — это оммаж Михайловскому по пропорции, по видовому составу. Только в Михайловском в центре растет старый вяз, а у нас стоит амур. Раньше на самом деле в Ореховно тоже росли вязы и на повороте с дороги сходились прямо над ней аркой. А потом, когда расширяли трассу Е-95, их вырубили.
Очень жаль: в большинстве европейских стран, конечно, такие деревья охраняют. А в России относятся, наверное, как швейцарцы. В Швейцарии любое дерево, даже вековое, легко спиливают, и никто не плачет по нему. Меня это так удивляло. А потом выяснилось, что отчасти это из-за того, что во время Первой и Второй мировой войны у них не было военных действий, деревья в стране не пострадали. Поэтому и такое спокойное отношение: ну а что, это деревья, их много, еще одно посадят.
Но если возвращаться к вашему вопросу, что я еще взял из Ореховно,— это, безусловно, умение мечтать. Я часто говорю всем, кто со мной работает: «Даже если вы придумали что-то, и вам кажется, что это совершенно несусветно, не может быть, противоречит всем принципам,— все равно не нужно бояться». Возможно, в этом и спрятан ключ, который откроет вам дверь в будущее, а может быть, и в вечность, как говорил Джебран Халиль Джебран, арабский писатель и философ XX века. Я очень люблю его высказывания. Возможность эксперимента, отсутствие боязни что-то сделать — всегда со мной. И сад Этрета в Нормандии случился тоже наперекор всем правилам и логике.
Фото: Matteo Carassale
Фото: Matteo Carassale
Фото: Matteo Carassale
Фото: Matteo Carassale
Фото: Matteo Carassale
Фото: Matteo Carassale
Фото: Matteo Carassale
Что вас вдохновляло в этом одном из самых известных ваших проектов?
Сама природа: ветер, который деформирует деревья, скалы, выточенные водой, соленый воздух, кальцинаты. Я наблюдал, как адаптируются растения, и пытался перевести эти процессы на язык архитектуры. Когда я посмотрел на сад глазами архитектора, пейзажиста, для меня это был вызов самому себе. Я думал: «Боже, ну что же я могу здесь сделать? Как остановить взгляд человека, чтобы он чуть-чуть задержался на чем-то? Что я могу тут создать?»
Моим кумиром всегда был Жак Виртц, он создавал деконструктивистские произведения, опираясь на классическую французскую школу. Я, собственно говоря, следовал его традициям и традициям Андре Ленотра (французский ландшафтный архитектор, жил и работал в XVII веке, автор первоначального проекта и последующих реконструкций королевских садов и парка в Версале.— Прим. Weekend).
А вообще у вас часто возникает ощущение «чуда»? Что вокруг продолжает вас удивлять?
На меня невероятное впечатление производят многие вещи — произведения искусства, вообще способность человека творить. Сейчас я больше работаю над проектами, в которых заложены какие-то глубокие смыслы. Это очень неспешные, спокойные задачи, похожие на целые театральные постановки. Они опираются на историю — места, города, страны или отдельной семьи.
Этрета был первым таким опытом. Сегодня мне важно, чтобы любые новые элементы — будь то скульптура или перформанс — рождались из контекста, а не привозились извне как экспонаты. К примеру, когда в Этрета появились «Эмоции» Сальседо (проект Самюэля Сальседо «Сад Эмоций».— Прим. Weekend), это была просто шутка, смех. Почему? Мы искали образы, вспомнили про историю устричной фермы Марии-Антуанетты (согласно некоторым источникам, она в XVIII веке располагалась в Нормандии, у подножия утеса д’Аваль в Этрета). И для стола Людовика тогда отсюда везли устрицы. И вот, размышляя о моллюсках, я подумал: у нас на лицах, когда мы впервые пробуем устриц, сменяются очень разные эмоции. И тут я сразу вспомнил про Сальседо.
Постепенно я стал обращать больше внимание на мелкие детали. Например, как пыльца цветов шевелится на дневном ветре. И когда ты узнаешь, как в природе все тонко может быть связано, это продолжает удивлять.
Фото: Matteo Carassale
Фото: Matteo Carassale
Фото: Matteo Carassale
А вот в моде на естественные сады Александр часто видит поверхностность, попытку воспроизвести природу без понимания ее логики.
Как вы решаете конфликт между контролем и природностью?
Попытка человека подражать природе — это фактически то же самое, что делает любой художник. Работа садовника — это созданная искусственно картина; ландшафт, задуманный человеком, сформированный по его воле и его руками. И способами, которые он освоил в процессе своей эволюции. Разница лишь в дистанции. Кто-то буквально копирует природу, а я смотрю на нее с более дальнего плана. В природе ветер формирует крону, а в моих проектах — ножницы садовника. Я горжусь тем, что делаю в Этрета, потому ценность этого произведения именно в том, что оно возникло именно во Франции, и именно в таком виде, а не в другом.
В ландшафтной архитектуре есть тренды?
Конечно, на нашем континенте цветочное шоу в лондонском районе Челси — это классика шоу-садов, возникшая еще в Викторианскую эпоху. Но для меня Челси в первую очередь — это опыт садоводов, это новые сорта, новые виды, это когда ты ходишь и думаешь: «Боже, а как же можно было это сорничье так применить, вывести из него сорта, которые выглядят просто фантастически!»
Однако, в отличие от моды или дизайна интерьеров, в ландшафтах все сильно зависит от региона. Например, на юге Франции сейчас популярна «дикость» — заросшие пространства, минимальное вмешательство, бурьян. В Канне, к примеру, дошли прямо до безумия: был большой старый парк возле мэрии. Его снесли, все великие деревья и магнолии попилили, поставили бордюры из кортена, все засыпали корой — это просто жуть, выглядит как наполнитель для туалетов животных. Но самое ужасное, что если в Ницце заглянуть в похожий парк, который уже разросся, то выяснится — во всех этих зарослях живут крысы. С одной стороны улицы — самые дорогие магазины, а с другой — парк с крысами. Это же такой кошмар! Раньше все стригли, организовывали партеры не в последнюю очередь потому, что это было связано со стремлением к стерильной среде. Шум косилки отпугивал грызунов. В стриженых посадках негде спрятаться. Плюс были регулярные посадки сезонных цветов: в клумбах все время кто-то из людей копошился — а это не дает возможности копошиться зверям.
Гривко считает одной из главных проблем современного общественного пространства утрату контекста. Парки создаются как набор эффектных решений, но без ответа на вопрос, почему это именно здесь. Хороший же проект, по его убеждению, всегда укоренен в истории — не обязательно буквально, но концептуально. Без этого он превращается в декорацию.
Над чем вы сейчас работаете?
Над парком в Баку — небольшое городское пространство. Там задействовано прошлое страны, региона, история нефтедобычи, участие в этом компании братьев Нобель. И у этого парка есть фундамент, смысл.
Еще вот какой момент. Когда сад в Этрета только открылся, туда приезжали люди осознанные, интересующиеся садами, искусством, культурой. А сейчас это стало «местом, обязательным к посещению». Люди не понимают, куда они устремляются, но они приезжают. И конечно, мы сейчас направили все свои ресурсы на то, чтобы это изменить, чтобы сделать новое позиционирование, чтобы сад не превратился просто в аттракцион.
Александр Гривко
Фото: Юлия Татарченко
Александр Гривко
Фото: Юлия Татарченко
Почему в России ландшафт выглядит иначе?
Потому что культура частного садоводства очень молода — ей чуть больше 20 лет. Это естественный этап: от хаоса к осмысленности. В начале 1990-х все проходили опыты с альпийскими горками и садовыми гномами. А сейчас еще часто не хватает простоты: пытаются использовать все сразу, вместо того чтобы работать с тремя-четырьмя видами и строить композицию. Однако хорошие проекты уже есть — пусть и как исключения. Гольф-клуб в Сколково красивый. А еще мне очень нравится красная дорожка из ореха в парке Малевича.
Сегодня все спорят про искусственный интеллект. А вы как думаете, может ли алгоритм заменить человека? Может ли он посмотреть на ландшафт с другой точки зрения?
Искусственный интеллект так или иначе — это же некий синтез нашего разумного опыта, он освобождает наше время для более творческих процессов. Но если мы прекратим что-то генерировать, то и он тоже прекратит, застрянет, будет все время воспроизводить одно и то же. А вообще, мне кажется, нужно проще к этому относиться. Знаете, забавно: есть интересный европейский канал, где выкладывают сгенерированные изображения садов. И я вижу, как многие из них очень похожи на наш сад в Этрета. Мы, в свою очередь, недавно обработали наши изображения и превратили их в совершенно фантастические акварели — ИИ сделал это очень быстро. И красиво.
Фото: Matteo Carassale
Фото: Matteo Carassale
То есть никаких луддитских настроений?
Абсолютно нет. Более того, многие беседы о природном и искусственном строятся на недоразумении. В Европе, к примеру, от восточных границ до Португалии, нет «дикой природы» в чистом виде. Это полностью сформированный совместно человеком и природой ландшафт, результат многовекового взаимодействия.
При этом мы склонны переоценивать собственное влияние. Например, гибель лесов часто объясняют внешними факторами, тогда как с точки зрения биологии это естественные циклы: старые деревья ослабевают, уступают место новым, меняется состав деревьев. То, что сегодня выглядит как катастрофа, на дистанции оказывается фазой обновления. История европейских лесов это подтверждает: широколиственные массивы сменялись хвойными — и теперь возвращаются. Если мы посмотрим на историю, литературу и в сказки — те же «Холодное сердце», «Белоснежка»,— то обнаружим, что леса в них описывались совершенно по-другому.
Человек очень часто о себе излишне высокого мнения, думает, что может нанести большой урон природе. Да, мы можем его нанести, но буквально мы ее не сможем победить. То, что мы делаем,— это ничтожно, если сравнивать с ее силой и ее возможностями. Это особенно ясно ощущается в таких местах, как Нормандия: все, что создает человек, лишь краткий эпизод. Во времени останется только измененный ландшафт, намек на наше присутствие. Все остальное природа поглотит.