«О религии мы знали довольно много, о политике — мало, а о революции — абсолютно ничего»

К 90-летию со дня рождения лауреата Нобелевской премии по литературе на русский переведен один из последних его романов, написанный при этом более 40 лет назад, в 1984-м. Weekend публикует фрагмент из романа. В нем Майта учит своего нового друга Вальехоса основам марксизма, а тот делает ему неожиданный подарок. Вместе они разрабатывают простой и кажущийся надежным план начала революции.

Кто такие Марио Варгас Льоса и его Майта

Майта — перуанец с индейскими корнями, в 1958 году он пытается поднять восстание. Конечно, неудачно — и тут можно бы пошутить, что иначе мятеж назвали бы революцией. Вот только кажется, что революция происходит в Перу перманентно, в полном согласии с теорией Троцкого, которого Майта с уважением называет «Лев Давидович». Течение жизни Майты грустное: он ждет революцию, пока не встречает человека, годящегося ему в сыновья. Его появление — знак к действию. При этом сам Майта изображен условным теоретиком-идеалистом, а вот выпестованный им ученик — наоборот, один сплошной порыв и воля к борьбе.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«История Майты» — это, кажется, во многом воспоминания автора. Повествование разворачивается в трех временных пластах. В первом Майта готовит свое восстание. Во втором — перуанский писатель, альтер эго автора, собирает материалы для книги о мятеже. Самый интересный — третий, в котором иногда происходит как бы встреча между героем и автором. Рассказ сбивается между разными лицами, и само повествование словно немного путается. Это важная метафора. Революция действительно не закончена, пока жив последний ее солдат — и пока она не задокументирована. Но и сам по себе рассказ о революции не может быть объективным. Майта часто вспоминает, как Сталин оболгал биографию Троцкого — и провидит в этом свою судьбу.

В тупик, который рисует перуанский классик, соединяются две стены. Первая — наследие диктатур Латинской Америки, которому Варгас Льоса посвятил большую часть своего творчества. Но в этой ситуации ненамного лучше оказываются и революционеры: «Демократия в Латинской Америке одинаково легко гибнет под пятою как леворадикалов, так и праворадикалов». Революция сопряжена с насилием, это избитая истина — такая вот невольная игра слов. Но важно и то, где, когда и как это насилие будет остановлено.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Пожалуй, самым необычным для русского читателя будет советский след в этом романе — хотя куда же без него. Майта и его соратники по партии — всего их семеро — горячо обсуждают идеи Троцкого и не приемлют идеи Сталина, мечтают о кубинском образце для подражания и боятся вырождения революции в советский опыт. И революция — сама ткань их жизни. Та самая левая идея, которая уже давно забыта в России. Даже если некогда и была здесь.

Текст Варгаса Льосы ностальгичен вдвойне. Революция невозможна так же, как и роман о ее (анти)героях. И если революция — трагедия, то размышление о ней всегда меланхолично.

Текст: Александр Брун

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Я останавливаюсь и иду вдоль помоек, одновременно — свинарников. Их обитатели роются в кучах мусора, и от мух приходится отмахиваться обеими руками. Над всей этой мерзостью и посреди нее теснятся лачуги, выстроенные из жести, из кирпича, из цинка, а иные — из цемента, из самана, из дерева, одни недавно начаты, другие наполовину готовы, но никогда не будут доведены до конца, и все они — ветхие и древние — налезают друг на друга, все уже разрушены или разрушаются, и все заполнены людьми, которые смотрят на меня так же безразлично, как и в прошлый раз. Еще несколько месяцев назад политическое насилие затрагивало бедные окраинные районы не так мощно, как центр Лимы и ее фешенебельные предместья. Но сейчас большая часть тех, кого убили или похитили отряды революционеров, армейские части или команды контрреволюционеров, проживала в этих кварталах. Сейчас стариков здесь больше, чем молодых, женщин — чем мужчин, и на миг у меня возникает впечатление, что я не в Лиме и не в прибрежной части страны, а в какой-то деревне у отрогов Анд — крестьянские сандалии-охотас, юбки-польеры, пончо, расшитые жилеты, разговоры на кечуа. Неужто в здешних смрадных трущобах, в этой грязи людям живется лучше, чем в тех горных хижинах, которые они покинули, чтобы перебраться в Лиму? Социологи, антропологи, экономисты уверяют, что, как ни странно, да, лучше. Ожиданий лучшего и надежд на выживание больше в этих зловонных помойках, нежели на плоскогорьях Анкаша, Пуно или Кахамарки, где засуха, эпидемии, бесплодие земли и безработица выкашивают население индейских поселков. Наверное, так оно и есть. Чем еще объяснить, что кто-то отдает предпочтение скученности и грязи?

— Для них это меньшее из зол,— сказал Майта.— Но если думаешь, что эти трущобы несут в себе революционный потенциал, то ты ошибаешься. Эти люди — не пролетарии, а люмпены. Они лишены классового самосознания, потому что не образуют класс. Они даже не догадываются о том, что такое классовая борьба.

— В этом мы с ними схожи,— улыбнулся Вальехос.— А что это за хрень такая?

— Это движущая сила истории,— очень серьезно, внушительным тоном объяснил Майта, войдя в роль наставника.— Борьба, которую вызывает столкновение интересов каждого класса в обществе. А эти интересы порождаются тем, какую роль играет каждый сектор общества в производстве богатства. Есть владельцы капиталов, есть хозяева земли, есть обладатели знаний. А есть те, кому не принадлежит ничего, кроме собственных рук,— это рабочие. А еще есть маргиналы, обитатели этих трущоб, люмпены. Ты запутался?

— Скорее проголодался,— зевнул Вальехос.— Эти разговоры разжигают аппетит. Давай отставим на сегодня классовую борьбу и дернем ледяного пивка. А потом я тебя приглашаю к моим старикам. Увидишь мою сестру. Это — что-то! Бедняжку держат строже, чем в казарме. Я вас познакомлю. А в следующую нашу встречу сделаю тебе сюрприз, о котором говорил.

Разговор шел в квартирке Майты: тот сидел на полу, а лейтенант — на кровати. Снаружи доносились голоса, смех, шум машин, а в воздухе, как некие невесомые зверюшки, парили пылинки.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

— Да уж, так ты учением Маркса не овладеешь,— сдался наконец Майта.— И наставник тебе, прямо скажем, попался никуда не годный, так что мне пора с этим завязывать.

— Да ты лучше многих из тех, кто преподавал мне в военном училище,— со смехом ободрил его Вальехос.— Знаешь, в чем дело? Марксизм меня очень интересует. Но всякие абстракции ставят в тупик. Я человек практический, конкретный. А кстати! Пока мы не взялись за пиво, изложить тебе мой революционный план?

— Выслушаю твой замечательный план, только если сдашь экзамен. Ну, так что все-таки за хрень эта классовая борьба?

— Это значит, что большая рыба маленькую сожрет,— расхохотался Вальехос.— Что же еще это может значить, братец ты мой? Чтобы понять, как люто ненавидят друг друга касик, владеющий тысячами гектаров земли, и его индейцы, не надо университет кончать. Ну что, согласен? Ты опупеешь от восторга, Майта! Особенно когда увидишь мой сюрприз. Придешь завтра обедать? Хочу тебя познакомить с сестрой.

— Матушка? Сестра? Сеньорита?

— Хуанита,— решает она.— Можно на «ты», мы же примерно одногодки, да? Знакомься: это Мария.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Предыдущая фотография

Следующая фотография

1 / 2

Проспект Ла Кольмена в Лиме (Перу)

Фото: Getty Images

Проспект Ла Кольмена в Лиме (Перу)

Фото: Getty Images

Обе в кожаных сандалиях на босу ногу, и с банкетки, на которой я сижу, мне видны их пальцы: у Хуаниты они неподвижны, у Марии беспокойно шевелятся. Мария — черноволосая, энергичная, с массивными руками и ногами, с заметным пушком в углах губ; Хуанита — хрупкая, белокожая, светлоглазая, с отсутствующим выражением лица.

— «Пастеурину» или стакан воды? — спрашивает меня Хуанита.— Лучше будет, если предпочтешь лимонад. Вода здесь — на вес золота. За ней каждый раз приходится пилить на проспект Часкис.

Обстановка напоминает мне квартирку на холме Сан-Кристобаль, которую много лет назад занимали две француженки, монахини из общины падре Фуко. Здесь тоже выбеленные голые стены, застеленный соломенными циновками и одеялами пол наводит на мысли о ските.

— Только солнца не хватает,— говорит Мария.— Падре Шарль де Фуко. Я читала его книжку «В самом сердце масс». В свое время была очень знаменита.

— Я тоже ее читала,— говорит Хуанита.— Только мало что помню. У меня и в юности память была скверная.

— Жаль,— в комнате нет ни образа Пречистой Девы, ни распятия, ни литографии, ни служебника — словом, ничего, что хотя бы намекнуло на монашеский постриг тех, кто живет здесь.— Я про память. Потому что...

— Нет-нет, его я помню.— Хуанита протягивает мне стакан лимонада и произносит уже совсем иным тоном: — А уж брата, разумеется, не забыла.

— И Майту? — я отпиваю из горлышка глоток тепловатой приторной жидкости.

— Его тоже,— кивает Хуанита.— Правда, видела его только однажды. У нас дома. Я не все запомнила, потому что говорила тогда с братом в предпоследний раз. А в последний, две недели спустя, он говорил только о своем друге Майте. Говорил с нежностью и восхищением. Это влияние было... Ну, я лучше помолчу.

— А-а, ты об этом...— Мария картонкой отгоняет мух. И она, и Хуанита носят не облачение, а юбки из тонкой шерсти и серые кофты, но по тому, как они их носят, по волосам, спрятанным под сетку, по манере говорить и двигаться видно, что они — монахини.— Хорошо еще, что речь о них, а не о нас. Сейчас могу тебе сказать: мы беспокоились. Потому что для того, что мы делаем, огласка — это очень скверно.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

— А что уж такого мы делаем? — с саркастическим смешком спросил Майта.— Мы уже взяли город, захватили участки, тюрьму, завладели оружием в Хаухе. Что еще? Бежим в горы, как дикие козы?

— Вовсе не как дикие козы,— не раздражаясь, ответил лейтенант.— Можем верхом, можем на ослах, на мулах, на грузовике, на своих двоих. Пешочком — надежней всего в горах. Заметно, братец, что ты не знаешь, что такое сьерра.

— Ты прав, плохо знаю,— согласился Майта.— И мне очень стыдно.

— Чтобы избавиться от этого, пойдем со мной завтра утром в Хауху,— толкнул его локтем Вальехос.— Полный пансион и бесплатная кормежка. Ну, хоть на уик-энд, братец. Покажу тебе поле, сходим в общины, увидишь настоящее Перу. Эй, не вскрывай пакет. Пообещай, что не станешь. А не то я тебя брошу.

Они сидели на песчаном берегу Агуа-Дульсе, глядя на пустынный пляж. Чайки вились и кружились вокруг них, солоноватый влажный воздух освежал им лица. Что еще за сюрприз? Он был запакован так тщательно, словно содержал в себе нечто драгоценное. И весил немало.

— Да я бы с удовольствием съездил...— ответил Майта.— Но...

— Но у тебя ни гроша в кармане,— досказал за него Вальехос. — Не боись. Я заплачу за маршрутку.

— Ладно, там видно будет, а пока давай о главном,— настойчиво произнес Майта.— О серьезном. Ты прочел книжечку, что я тебе дал?

— Прочел с удовольствием. И все понял, кроме кое-каких русских имен. А знаешь, почему мне понравилось? Потому что там практики больше, чем теории. Что делать? Что делать? Вот Ленин знал, что делать. Он был человек действия, как и я. Или думаешь, что мой план — чушь собачья?

— Хорошо, что ты одолел ее, хорошо, что Ленин тебе понравился, это уже прогресс,— ушел от прямого ответа Майта.— Хочешь, скажу тебе кое-что? Ты прав, я под сильным впечатлением от встречи с твоей сестрой. Мне показалось, что она не похожа на монашку. И напомнила мне былые времена. Ты знаешь, что мальчишкой я веровал так же истово, как она?

— Он казался старше своих лет,— говорит Хуанита.— Ему ведь было тогда за сорок, да? А я бы дала все пятьдесят. И, поскольку мой брат выглядел очень молодо, они были похожи на отца с сыном. Это была одна из редких встреч у нас дома. Мы в ту пору жили в затворе. Не как эти девчонки, которые полдня в обители, а полдня — на улице.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Предыдущая фотография

Следующая фотография

1 / 2

Собор на центральной площади Лимы (Перу)

Фото: Hanna Seidel / United Archives / Universal Images Group / Getty Images

Церковь Сан-Марсело в Лиме

Фото: Getty Images

Мария возражает. Она очень быстро машет картонкой у лица, отчего мухи будто шалеют. Они не только вьются в воздухе, жужжа над головами, но еще и обсели все стены, поблескивая, как шляпки вбитых в них гвоздей. «Я уже знаю, что в этом пакете, я уже знаю, что это за сюрприз»,— подумал Майта. Почувствовал, как горячо стало в груди, и подумал: «Он спятил». Сколько же лет этой Хуаните? Не определить: малорослая, пряменькая, и движения, и гримаски полны сдержанной энергии, торчащие зубы постоянно покусывают нижнюю губу. Она долго жила в Испании и не там ли приняла послушание? Потому что в произношении слегка сквозит кастильский выговор, где «х» и «р» потеряли гортанность, а «с» с пришепетыванием, при этом без лимской распевности. «Майта, что ты тут делаешь? — с беспокойством спросил он себя.— На что тебе сдалась эта монашка?»

Он незаметно двинул руку по влажному песку и ощупал сверток. Да, это оружие.

— Я думал, вы из одной конгрегации,— говорю я.

— Ну, значит, думать — не твой конек,— отвечает Мария. Она улыбается чаще Хуаниты, которая сохраняет серьезность, даже когда шутит. Снаружи доносится лай, такой истошный и разноголосый, что кажется — сцепилась целая свора.— Я была с пролетариями, она — с аристократами. А теперь обе оказались люмпенами.