Как писалась книга Анатолия Стригалёва «Владимир Татлин»
1910-е и 1920-е — главные десятилетия советского авангарда. Владимир Татлин — один из ярчайших его представителей. Анатолий Стригалёв — выдающийся специалист по его творчеству. В книге собраны написанные им в разное время материалы о художнике: от обзоров выставок до биографического очерка. Все вместе они образуют конструкцию, где есть (почти) все, что надо знать о Татлине. Но увидеть величие замысла — уже задача самого читателя.
Тексты автор писал на протяжении десятков лет. За это время не только менялось отношение к Татлину, но каждая новая выставка или публикация о нем позволяли взглянуть на его творчество с иной стороны. С постепенным формированием канона.
Татлин оценил бы такую иронию, ведь и грандиозный памятник III Интернационалу он задумывал как материализованную в спирали бесконечность: зритель обходил вокруг основы, и каждый раз ему открывалось что-то новое в конструкциях и пространстве между ними — свет не падает дважды одинаково.
Одна из несущих конструкций текста — постоянное пересобирание Татлиным себя как художника. Авангард маячит впереди великой утопией. Его очертания неясны, и молодой художник идет на разрыв с традиционным искусством, рискуя непринятием (и непониманием) своего творчества. Гораздо радикальнее, чем иные современные жизнепрактики.
Стригалёв напоминает, что Татлин — первый современный художник в смысле сенсации и провокации. Несмотря на абстрактность своего искусства, он вступает в диалог не только со зрителем, но и с самой действительностью, меняющейся со скоростью кинематографической пленки. Его работы, в том числе близкие к ready made или, наоборот, беспредметные, желают изменить мир и бросают вызов. Они оказывают революционное воздействие, чтобы человек переосмыслил и себя тоже — в координатах революции.
Вопрос, на который отвечает читатель: что чему предшествовало — революция Татлину или он ей? В его мироощущении, как подчеркивает автор, было возможно почти все. Даже поэтизация быта: «Искусство рассматривалось им как метод сущностной гармонизации техники, а диапазон обращения к явлениям и закономерностям природы отличался удивительной широтой». Константин Мельников называл это «живой архитектурой». Актуально? Очень. Как и осязаемое пророчество о зданиях нашем времени: «Общественные сооружения нового типа: полифункциональные, не мемориальные в традиционном смысле, а предназначенные для наиболее активных процессов современной жизни».
Татлина в итоге ждала невозможность жить без зрителя и его отклика. И медленное, но верное движение навстречу миру, который оказался прочнее.
Важная часть книги — история возвращения Татлина в историю советского и российского искусства. Параллельно которой и писались некоторые очерки Стригалёва.
Форма мимикрирует под содержание. Текст напечатан наклонной «башенкой», иллюстрации разрывают абзацы. Обзор выставок соседствует с биографическим кодом, концептуальные статьи с эссе — вплоть до параллельной биографии Татлина и Пикассо.
Конечно, авангард — дело молодых и еще одно лекарство против морщин. В этом смысле большая часть жизни Татлина кажется грустной. Его — и многих других художников — творчество «нормализовали» даже не силой, а насилием. Татлин иронизировал: «Надо вставить одну букву в одну фамилию, чтобы революционное искусство победило: Статлин, а не Сталин».
Но верно и другое: как бы уйдя в подполье, авангард по-прежнему сохраняет всю свою мощь. Работы самого Татлина изучаются и вдохновляют. Как будто ему удалось добиться того, о чем мечталось: отмены времени, так что художники дня сегодняшнего обращаются к нему напрямую. Словно и не было этих 100 лет.