На книжном форуме про путешествия вспомнят Джона Бёрджера

Фестиваль состоится 28 и 29 марта на Левашовском хлебозаводе. В этом году мероприятие посвящено маршрутам художников, писателей, мыслителей и их героев. А эпиграфом к нему выбрана книга Джона Бёрджера «Здесь — место нашей встречи». Это сборник из восьми с «половиной» рассказов о путешествиях по городам и эпохам. Weekend публикует фрагмент из книги — главу «Женева».

Джон Бёрджер «Здесь — место нашей встречи»

«Ад Маргинем Пресс», 2026
Перевод с английского: Ольга Гаврикова

Женева

Есть одна фотография Хорхе Луиса Борхеса, сделанная, должно быть, в начале восьмидесятых, за год или два до того, как он покинул Буэнос-Айрес, чтобы умереть в Женеве — городе, который он называл одной из своих «родных земель». На фотографии видно, что он почти ослеп, и можно ощутить, что его слепота — это тюрьма, как нередко он писал в своих стихах. И все же его лицо на этой фотографии наполнено другими жизнями. Это лицо целой компании — другие мужчины и женщины со своими склонностями говорят его почти незрячими глазами. Лицо бесчисленных желаний. Это портрет, который мог бы изображать поэтов разных веков и тысячелетий,— «Портрет неизвестного».

Город Женева противоречив и загадочен, как живой человек. Я мог бы заполнить его удостоверение личности. Гражданство: нейтралитет. Пол: женский. Возраст: (не помешает осмотрительность) выглядит моложе своих лет. Семейное положение: разведена. Род занятий: наблюдатель. Отличительные физические признаки: небольшая сутулость вследствие близорукости. Общие замечания: сексуальная и скрытная.

Другой европейский город, который может сравниться с Женевой по своему расположению,— это Толедо. (Сами города совершенно разные.) Однако, вспоминая о Толедо, я нахожусь под влиянием картин Эль Греко, изображающих этот город, тогда как Женеву никто и никогда не изображал столь же эффектно, и ее единственным символом является водяная струя, бьющая из озера, которую город включает и выключает, как галогенную лампу.

В зависимости от ветров, самые известные из которых — это bise и foehn СНОСКА, облака в небе над Женевой приходят из Италии, Австрии, Франции или, по долине Рейна, Германии, Нидерландов и Балтики. (СНОСКА Местные ветра: холодный сухой биза и теплый сухой фен.) Порой они приходят даже из таких далеких мест, как Северная Африка и Польша. Женева — точка схождения, и она это знает.

Проезжавшие через нее путешественники веками оставляли здесь письма, указания, карты, списки, сообщения, которые Женева передавала другим путешественникам, прибывающим сюда. Она читает все это со смесью любопытства и гордости. Тем, кому не посчастливилось родиться в нашем кантоне, заключает она, по-видимому, приходится жить собственными страстями, а страсть — это ослепляющее несчастье. Ее главпочтамт был спроектирован не менее грандиозным, чем ее Собор.

В начале ХХ века Женева была постоянным местом встреч европейских революционеров и заговорщиков, так же как сегодня она является одной из площадок, где встречаются силы нового мирового экономического порядка. На постоянной основе здесь расположились Международный Красный Крест, Организация Объединенных Наций, Международное бюро труда, Всемирная организация здравоохранения, Всемирный совет церквей. Сорок процентов жителей — иностранцы. Двадцать пять тысяч человек живут и работают здесь без документов. Около двадцати четырех сотрудников ООН весь свой рабочий день переносят папки и письма из одного отдела в другой.

Революционерам-заговорщикам, суетливым международным переговорщикам и современным финансовым мафиози Женева предлагала и предлагает спокойствие, свои белые вина с привкусом морских ракушек, поездки на озеро, снег, прекрасные груши, отражающиеся в воде закаты, минимум раз в год — иней на деревьях, самые безопасные в мире лифты, арктическую рыбу из ее озера, молочный шоколад и комфорт, столь повсеместный, неброский и совершенный, что становится развратным.

Летом 1914 года, когда Борхесу было пятнадцать, его семья, приехав сюда из Аргентины, оказалась в западне из-за начавшейся войны. Борхес пошел учиться в Колледж Кальвина. Его сестра посещала художественную школу. Должно быть, по пути от улицы Фердинанда Ходлера, где у них была квартира, к Колледжу Кальвина Борхес и сочинял свои первые стихи.

Сами жители Женевы часто скучают в своем городе, но это благостная скука — они редко мечтают вырваться и покинуть город навсегда, скорее, они находят удовольствие в путешествиях в далекие страны. Они предприимчивые, часто бесстрашные путешественники. Их город полон дорожных историй, которые рассказываются за обеденными столами, накрытыми и украшенными с обычной женевской скрупулезностью, без единой орфографической ошибки — каждое блюдо готово всегда вовремя и подано с ненавязчивой улыбкой.

Несмотря на свое прямое происхождение от Кальвина, ничто из того, что слышит или наблюдает Женева, ее не смущает. Ничто не соблазняет ее, вернее сказать, ничто из очевидного. Ее тайная страсть (а она, конечно, имеется) хорошо скрыта и заметна лишь немногим.

На юге города, где Рона вытекает из озера, есть несколько узких, коротких и прямых улочек с четырехэтажными домами, построенными в XIX веке в качестве жилых кварталов. Некоторые из них позже превратили в офисы, в других до сих пор живут горожане.

Эти улицы — словно проходы между книжными полками в большой библиотеке. Снаружи кажется, что каждый ряд закрытых окон — это стеклянная дверца книжной полки. Закрытые двери из лакированного дерева — это ящики библиотечного каталога. За этими стенами все ждет своего читателя. Я называю их архивными улицами.

Эти архивы не имеют ничего общего с официальными архивами города, в которых хранятся отчеты комитетов, забытые меморандумы, принятые резолюции, протоколы миллиона заседаний, открытия неизвестных исследователей, отчаянные публичные призывы, первые черновики речей с нарисованными сердечками на полях, пророчества (настолько точные, что их предали забвению), жалобы на переводчиков и бесчисленные годовые бюджеты — все это хранится в других местах, в офисах международных организаций. То, что ждет своего читателя на архивных улицах, является глубоко личным, прежде невиданным и почти невесомым.

Архивы — не то же, что библиотеки. Библиотеки составляют переплетенные тома, каждую страницу которых многократно перечитывали и правили. Архивы часто состоят из бумаг, изначально отвергнутых или отложенных. У Женевы страсть находить, каталогизировать и проверять то, что было отложено. Неудивительно, что она близорука. Неудивительно, что она решительно противится жалости — даже во сне.

Как следует каталогизировать, скажем, небольшую страницу, вырванную из настольного календаря с двухнедельным разворотом с воскресенья 22 сентября по субботу 5 октября 1935 года? В небольшом пространстве для заметок, между двумя колонками с числами, написано одиннадцать слов. Почерк наклонный, быстрый и небрежный. Возможно, женский. Слова на английском: всю ночь, всю ночь и что же это на почтовой открытке.

И куда привела Женеву эта страсть? Она утоляет ее ненасытную любознательность. Эта любознательность не имеет ничего общего, или почти ничего, с расспросами и сплетнями. Она не консьержка и не судья. Женева — наблюдательница, зачарованная самим многообразием человеческих трудностей и утешений.

Столкнувшись с любой ситуацией, сколь бы возмутительной она ни была, Женева способна пробормотать «я понимаю», и мягко добавить: «посиди здесь, я посмотрю, что могу тебе принести».

Невозможно угадать, откуда она принесет это: с книжной полки, из аптечного шкафчика, подвала, из гардероба или из ящика ее прикроватной тумбочки. Странным образом вопрос происхождения того, что она принесет, и делает ее сексуальной.

Когда Борхесу было семнадцать, с ним в Женеве произошел случай, оставивший глубокий след в его душе. Он рассказал о нем гораздо позже одному или нескольким друзьям. Его отец решил, что сыну пора лишиться девственности, и организовал ему встречу с проституткой. Спальня на втором этаже. Весенний вечер. Невдалеке от дома, где жила их семья. То ли Пляс дю Бур-де-Фур, то ли Рю дю Женераль Дюфур. (прим. — Площадь Бург-де-Фур, улица Генерала Дюфура.) Борхес мог перепутать названия. Я бы хотел думать, что это была архивная улица — Рю дю Женераль Дюфур.

Наедине c проституткой семнадцатилетний Борхес был парализован робостью, стыдом и подозрением, что его отец сам был клиентом этой женщины. Всю жизнь ему причиняло огорчение собственное тело. Он раздевался только в стихах, которые одновременно служили ему и одеждой.

Когда женщина заметила бедственное положение юноши, в тот день на Рю дю Женераль Дюфур, она накинула пеньюар на свои белые плечи и, слегка сутулясь, направилась к двери.

Посиди здесь, ласково сказала она. Я тебе что-нибудь принесу.

Она принесла ему то, что нашла в одном из архивов. Много лет спустя, когда Борхес служил директором национальной библиотеки в Буэнос-Айресе, его воображение превратилось в неутомимого коллекционера вычеркнутых из жизни предметов, порванных записок стукачей, утерянных деталей. Его великая поэзия — своего рода каталог этой коллекции: воспоминание мужчины, которого тридцать лет назад бросила женщина; связка ключей; колода карт; увядшая фиалка между книжных страниц; зеркально отпечатавшееся письмо на промокашке; завалившийся том, скрытый от глаз другими томами; симметричная роза в калейдоскопе мальчика; цвета Тёрнера, когда в узкой галерее погашен свет; ногти; атласы; седеющие на кончиках усы; весла корабля «Арго»…

Посиди здесь, я тебе что-нибудь принесу.

Прошлым летом, когда Буш со своей армией, нефтяными корпорациями и их советниками губил Ирак, я встречался в Женеве с дочерью Катей. Я рассказал ей, что встретил свою маму в Лиссабоне. Пока мама была жива, они с Катей хорошо понимали друг друга, их объединяла глубокая истина, не нуждающаяся в обсуждении. Обе соглашались, что бессмысленно искать смысл жизни там, где людям предписано его искать. Смысл можно найти лишь в укромных местах.

Выслушав мой рассказ о том, что было в Лиссабоне, Катя предложила: если она просила оказать честь, ты можешь начать с Борхеса! Почему нет? Ты цитируешь его, мы его обсуждаем и часто говорим, что нужно бы съездить к нему на кладбище, но так ни разу и не были, поехали вместе!

Она работала в Оперном театре Женевы, куда я за ней и заехал. Стоило заглушить мотор и поставить ноги на землю, как жара стала удушающей. Я снял перчатки. Дорога была почти пустой. Все уезжают из центра города в разгар лета. Немногие прохожие, в основном пожилые, брели медленным, уверенным шагом лунатиков. Они предпочитали улицу своим квартирам — такая жара в одиночестве угнетает еще сильнее. Они блуждали, сидели, обмахивались веерами, лизали мороженое, ели абрикосы. (Это было лучшее абрикосовое лето за десять лет.)

Я снял шлем и положил в него перчатки.

Мотоциклисты носят легкие кожаные перчатки даже в самые знойные летние дни, и на то есть причина. Считается, что перчатки защищают в случае падения и от липкой разогретой резины ручек. Однако куда более интимная причина — в том, что они защищают руки от потока холодного воздуха, который, хотя и приятен в жару, притупляет чувствительность. Мотоциклисты надевают летние перчатки в жару, чтобы не лишаться удовольствия от точности действий.

Я подошел к служебному входу и спросил Катю. Сидевший у входа человек пил из жестяной кружки холодный чай. Театр на месяц ушел на каникулы, остались преимущественно административные и технические работники.

Посидите вон там, сказал человек на входе, я пойду найду ее.

Катина работа заключалась в том, чтобы писать тексты для программок, объясняющие оперу и балет для школьников, включая учеников Колледжа Кальвина. Когда она сбежала вниз по лестнице из своего кабинета, на ней было летнее платье с иссиня-черным и белым узором. Борхес увидел бы серое смазанное пятно.

Давно ждешь?

Ничуть.

Хочешь посмотреть на сцену? Мы можем забраться на самый верх, очень высоко, и оттуда полюбоваться пустым театром.

В пустом театре есть что-то особое…

Именно! Пустой театр — всегда полон.

Мы стали подниматься по металлической лестнице, похожей на наружную пожарную. Над нами двое или трое рабочих сцены возились с освещением. Она помахала им.

Они пригласили меня, сказала она, и я ответила, что возьму тебя тоже.

Они, смеясь, помахали ей в ответ.

Позже, когда мы уже поднялись к ним, один из рабочих сказал Кате: да ты не боишься высоты!

Сколько раз мне приходилось участвовать в ритуальном обычае, когда мужчины демонстрируют женщинам особые маленькие риски, которым они подвергаются на своей работе. (Большие риски они никогда не выставляют напоказ.) Они хотят впечатлить, хотят вызвать восхищение. Это предлог, чтобы взять женщину за руку, показать ей, куда ступить или где наклониться. Есть и еще одно удовольствие. Этот ритуал приумножает разницу между мужчинами и женщинами, и в этом ширящемся различии есть трепет надежды. Час или два после этого выносить рутину легче.

Какая здесь высота?

Почти сто метров, милая.

Издали, из репетиционной, послышалась трель сопрано — певица разогревала голос. Вдали от тусклых прожекторов была одна темнота, не считая открытой двери далеко внизу, не больше люка, где-то в глубине сцены. Оттуда струился солнечный свет. Ее, конечно, открыли, чтобы впустить немного свежего воздуха. Рабочие сцены были в шортах и жилетах, со всех нас пот лил градом.

Сопрано начала арию.

«Пуритане» Беллини, объявил самый молодой рабочий. В прошлом сезоне восемьдесят раз давали!

O rendetemi la speme.

O lasciatemi morir…

(О, верни мне надежду / Или позволь мне умереть)

Сцена была размером с сухой док, мы с Катей пошли по одному из мостиков. Параллельно, спускаясь прямо к сцене, висели расписанные декорации сезонного репертуара.

Луч прожектора скользнул по сцене, голос почему-то оборвался на середине, и мы увидели, как в открытую дверь — в самом низу — влетела птица.

Несколько минут она кружила в темном пространстве. Затем уселась, озадаченная, на провод. Мы увидели, что это скворец. Он подлетал к прожекторам, думая, что там выход на солнечный свет. Вероятно, он забыл или не смог найти дверь, через которую влетел.

Он летал между висящих задников с видами моря, горы, испанского постоялого двора, немецкого леса, королевского дворца, сельской свадьбы. И все пронзительнее кричал: тчиир! тчиир! — понимая, что попал в ловушку.

Угодившей в западню птице нужно, чтобы освещался только путь к спасению, а все остальное погрузилось бы в темноту. Этого не произошло, и скворец бился о стены, занавес, холстяной задник. Тчиир! Тчиир! Тчиир!

В театре есть старое поверье: смерть птицы на сцене — к пожару.

Репетирующая сопрано в брюках и футболке вышла на сцену. Должно быть, ей кто-то сказал о птице.

Тчиир! Тчиир! Повторила Катя. Певица подняла глаза и подхватила: тоже стала подражать крику птицы. И птица ответила. Тогда певица скорректировала звук, и два крика стали почти неразличимыми. Птица полетела к ней.

Мы с Катей заторопились вниз по металлическим ступеням. Когда мы проходили мимо рабочих сцены, молодой шепнул Кате: не знал, что ты дива!

На улице, на углу театра, куда выходила маленькая дверь, сцепив перед собой руки, пела сопрано: Тчиир! Тчиир! Вокруг нее собрались, ничуть не удивленные, старики с мороженым и абрикосами. В такую жару в опустевшем городе можно ожидать чего угодно.

Давай сначала выпьем по эспрессо и пойдем на кладбище.

Она выбрала место на солнце. Я пристроился в тени. В отдалении мы услышали аплодисменты. Должно быть, птица вылетела. Расскажи кому-нибудь — кто поверит в эту историю?

На кладбище были широкие лужайки и высокие деревья. Дрозд осмотрительно ступал по свежескошенной траве. Мы спросили дорогу у садовника, оказавшегося боснийцем.

Наконец в дальнем углу мы отыскали могилу. Простое надгробие и прямоугольник гравия, на котором стояла плетеная корзинка с землей и густым мелколистным темно-зеленым кустом с ягодами. Нужно узнать его название, Борхес любил точность; она давала ему возможность в письме попадать именно туда, куда ему было нужно. Всю жизнь он — со скандалами и горестями — терялся в политике, но никогда на своей странице.

Я должен оправдать свои болезненные раны.

Удача ли их принесла или несчастье.

Я поэт.

(El complice (сообщник). Debo justificar lo que me hiere. / No importa mi ventura o mi desventura. / Soy el poeta.)

Куст, как сообщил нам боснийский садовник, был самшит вечнозеленый. Я должен был его узнать. В деревнях Верхней Савойи веточку этого растения окунают в святую воду, чтобы в последний раз окропить благословением покоящееся на кровати мертвое тело любимого человека. Священным этот куст стал из-за дефицита. На Вербное воскресенье в регионе постоянно не хватало вербы, и савойцы стали использовать вместо нее вечнозеленый самшит.

Он умер, согласно надгробной надписи, 14 июня 1986 года.

Мы стояли вдвоем в полной тишине. У Кати на плече висела сумка, я держал в руках мотоциклетный шлем, куда засунул перчатки. Мы склонились над надгробием.

На нем был вырезан барельеф, изображавший людей в чем-то, что напоминало средневековую лодку. Или же они были на суше и воинская дисциплина заставила их стоять так плотно и непоколебимо? Они выглядели древними. На обратной стороне плиты были изображены другие воины, с копьями или веслами в руках, уверенные в своих силах, готовые пересечь любую территорию или водную преграду.

Умирать в Женеву Борхес приехал в сопровождении Марии Кодама. В начале 1960-х она была его студенткой, изучала англосаксонскую и древнескандинавскую литературу. Вдвое моложе его. Они поженились за восемь недель до его смерти, после чего переехали из отеля на архивной улице Рю де ла Тур-Мэтресс в найденную ею квартиру.

Эта книга,— написал он в посвящении,— твоя, Мария Кодама. Нужно ли говорить, что эта надпись включает в себя сумерки, оленя из Нары, одинокую ночь и людные утра, общие острова, моря, пустыни и сады, все то, что теряет забвение и преображает память, пронзительный голос муэдзина, смерть Хоквуда, некоторые книги и гравюры?.. Можно отдать лишь то, что уже отдано. Мы можем отдать лишь то, что уже принадлежит другому!

Пока мы с Катей разбирались, на каком языке выгравирована надпись, мимо прошел мужчина с сыном в коляске. Мальчик указал пальцем на голубя, вышагивающего с важным видом, и залился смехом, уверенный, что это он заставил птицу идти.

Четыре слова на лицевой стороне надгробия, которые мы обнаружили, были на англосаксонском. And Ne Forhtedan Na. Не нужно бояться.

К свободной скамейке у дорожки подошла пара. Помешкав, они решили сесть. Женщина устроилась на коленях своего мужчины, лицом к нему. Слова на оборотной стороне надгробия были на древнескандинавском. Hann tekr sver?it Gram ok leggr i me?al ?eira bert. Он берет меч Грам и кладет его обнаженным посредине их ложа. Это из скандинавской саги, которую любили Кодама и Борхес, годами обыгрывая ее.

У подножия плиты, у самой травы, написано: от Улрике — Хавьеру Отароле. Это имена, которыми они называли друг друга.

Жаль, что мы не додумались принести с собой цветов. У меня возникла идея: вместо цветов я могу оставить одну кожаную перчатку.

Приближался садовник на газонокосилке. Послышался шум двухтактного мотора и запах свежескошенной травы. Не знаю другого запаха, настолько же связанного с началом: утром, детством, весной.

Воспоминание об утре.

Память об одном рассвете.

Стихи Марона и Фроста.

Голос Маседонио Фернандеса.

Любовь и слова двух-трех человек на свете.

Верные мои талисманы, но и они не помогут от тьмы,

о которой лучше молчать,

о которой поклялся молчать.

«Талисманы» (пер. Б. Дубина).

Я начал сомневаться. Перчатка будет выглядеть так, будто кто-то случайно обронил ее. Мятая черная брошенная перчатка! Она ничего никому не скажет. Лучше вернуться в другой раз с цветами. Какими же?

Бездонная, вневременная роза,

Господень дар безжизненным зрачкам.

«Бесконечная роза» (пер. Б. Дубина)

Катя вопросительно на меня посмотрела. Я кивнул. Пора было возвращаться. Мы медленно, не говоря ни слова, побрели обратно к воротам.

Нашли того, кого искали? Спросил садовник-босниец.

Благодаря вам, ответила Катя.

Семья?

Да, семья, ответила она.

Снаружи театра было тихо и скворцовая дверь была закрыта. Я припарковал мотоцикл рядом с Катиным мопедом. Она пошла за шлемом. Я собирался надеть свой, но вспомнил, что засунул туда перчатки. Там была всего одна. Я посмотрел внимательнее. Всего одна.

Что такое?

Перчатка потерялась.

Должно быть, ты обронил ее, вернемся и быстро найдем.

Я рассказал ей, о чем думал у могилы. Да ты его недооценил, заговорщически сказала она, серьезно недооценил.

Пока мы смеялись, я засунул оставшуюся перчатку в карман, а она забралась на мотоцикл позади меня. Почти всю дорогу нам горел зеленый, так что вскоре мы пересекли Рону, оставив город позади, и, петляя по шиканам, поднялись к перевалу. Теплый воздух обдувал мои голые руки, а Катя наклонялась на поворотах. Я вспомнил, что недавно она цитировала Зенона Элейского в sms-сообщении: то, что движется, не находится ни в том месте, где оно есть, ни в том месте, где его нет. Для меня это определение музыки.

Мы создали свою музыку по дороге до перевала Коль де ля Фосий.

Там мы остановились, спешились и пошли посмотреть на озеро, Альпы и город Женеву с ее сонмом прожитых жизней.