Город акторов
Самара как зеркало раннесоветского государства, запасная столица и пример баллистической респектабельности
Исторически Самара сформировалась как форпост русской колонизации Поволжья. В течение XIX века она превратилась в один из ключевых пунктов расселения России. Это был узел, через который выстраивались миграционные, торговые, административные и военные потоки, связывавшие страну. Самара сегодня находится в точке сопряжения двух ключевых транспортных осей страны: железной дороги, связывающей европейскую и азиатскую части, восток и запад, и Волги, соединяющей север и юг. В России «все дороги ведут в Самару».
Фото: iStock
Фото: iStock
85 лет назад, 15 октября 1941 года, Государственный комитет обороны принял постановление о переносе столицы СССР в Куйбышев (так город назывался с 1935 по 1991 год). Это решение не было результатом серьезного обсуждения. Постановление возникло в ситуации паники: немецкие войска стояли на подступах к Москве, перспектива ее захвата рассматривалась как реальная. И тем не менее выбор показателен — он демонстрирует потенциал города и то, каким его видело государство в критический момент.
Актуальное состояние Самары в известном смысле удивительно. Хотя это миллионник, она не дотягивает до того, чем должна была бы быть. Государство, увлеченное хозяйственной экспансией и укреплением окраин, с ХХ века и по сию пору уделяет меньшее внимание центру русского расселения. Можно предположить, что, когда Россия начнет «сосредотачиваться» и осваивать собственный потенциал, Самару ждет весьма бурное будущее.
Активом Самары, значимым при ее выборе в качестве запасной столицы, был большой исторический город XIX века с развитой уличной сетью и значительным фондом капитальной застройки. Это город регулярного устройства, которое восходит к указу Екатерины II о перепланировке городов 1763 года. Но при этом Самара XVIII — первой половины XIX века была деревянным городом, неоднократно выгоравшим,— историческая застройка этого периода исчезла без следа.
Сохранившаяся Самара начинает застраиваться поздно. Переломным моментом становится рубеж 1840–1850-х: в 1846-м открывается паровое судоходство по Волге, в 1850-м образуется самостоятельная Самарская губерния, далее, в 1877 году, к городу подводится железная дорога, в 1888-м строится мост через реку Самару и открывается Самаро-Златоустовская железнодорожная магистраль.
Фото: Коммерсантъ / Игорь Евдокимов / купить фото
Фото: iStock
В этот момент можно сказать, что город готов. Главное его достоинство даже не отдельные здания, а структура: регулярная планировка и масштаб. К 1917 году в Самаре насчитывается около 120 кварталов — размер каждого приблизительно 230 на 130 метров. Типичный волжский торговый город. Для сравнения: Саратов — около 160 кварталов, Нижний Новгород — около 100, Казань — около 150.
60 лет — нереально короткий срок для формирования города. В сущности, Самара возникает почти одномоментно. И то, что происходит это после 1850-х, то есть в период, который нельзя назвать расцветом русской архитектуры, во многом предопределяет облик города. Здесь нет памятников первого ряда. Специфика города — прежде всего торгового, а не административного — задает скромный уровень архитектурных амбиций. Здесь нет ансамблей классицизма, государственные здания строятся в небольшом количестве и не представляют отдельного интереса.
При этом есть обстоятельство, которое осложняет характеристику самарской архитектуры. В городе очень сильный архитектурный вуз — не только проектная школа, но и реставрация, история и теория архитектуры. Разумеется, это огромное достоинство Самары. Но когда архитектурой родного города занимаются два поколения квалифицированных исследователей, патриотов малой родины, это приводит к очень высокой оценке местного архитектурного наследия. При всем уважении к коллегам, со стороны это выглядит немного иначе.
Роль официального классицизма в городе выполняет более поздний и уступающий по качеству «русский стиль». Прежде всего это большой театр, построенный по проекту Михаила Чичагова в 1888 году,— здание, формирующее ансамбль площади имени Чапаева (бывшей Театральной) и являющееся одним из ключевых архитектурных акцентов города. Соседнюю с ней главную площадь города, имени Куйбышева (прежде Алексеевскую), занимал храм святителя Алексия — кафедральный собор Самары (1869–1881 годы постройки, автор (Эрнст Жибер)). Но он был снесен в 1935-м. Недалеко от театра находился Иверский женский монастырь (построен в 1850–1880-е), опять же неорусский. Можно говорить о «русском стиле» административного центра.
Фото: ТАСС
Фото: Государственный исторический музей
Фото: ТАСС
Фото: Государственный исторический музей
Фото: Коммерсантъ / Юрий Стрелец / купить фото
Однако подхватывающих русскую тему застройки доходных домов, частных особняков, купеческих усадеб удивительно мало, и для русского купеческого города это необычно. Не знаю, как это объяснить. То ли самарское купечество было менее «государственным» по вкусам, то ли дело в позднем развитии города. Основная волна застройки Самары приходится на 1890–1910-е, то есть после строительства железной дороги. А к этому моменту русский стиль выходит из моды.
Парадоксальным образом наиболее качественные памятники самарской эклектики — здания в так называемых экзотических стилях. Здесь город неожиданно демонстрирует наибольшую архитектурную выразительность. Самый яркий пример — польский неоготический костел Пресвятого Сердца Иисуса, построенный в 1906 году по проекту Фомы Богдановича (ул. Фрунзе, 157). Он прорисован с редким для Самары изяществом. Это уже не столько неоготика, сколько неоготика эпохи модерна — фантастическая, с несколько гипертрофированной органикой роста стрельчатых форм и чрезвычайно выразительным хрупким силуэтом. На фоне в целом сдержанного и утилитарного архитектурного строя города этот костел резко выделяется именно своим эстетизмом.
Польский Костел в Самаре, до 1918
Фото: Самарский областной историко-краеведческий музей им. П.В. Алабина
Польский Костел в Самаре, до 1918
Фото: Самарский областной историко-краеведческий музей им. П.В. Алабина
Выразительно также и здание самарской синагоги, возведенное в 1908 году в мавританском стиле по проекту Зельмана Клейнермана (ул. Садовая, 49). Можно сказать, что архитектору удалось создать убедительную и цельную декоративную композицию, однако здесь важно учитывать то, что здание близко повторяет Большую хоральную синагогу в Санкт-Петербурге 1893 года — речь идет не столько об оригинальном жесте, сколько об аккуратной и профессиональной реплике узаконенного столицей образца.
Почтовая карточка. Еврейская Синагога в Самаре, 1910-е
Фото: Самарский областной историко-краеведческий музей им. П.В. Алабина
Почтовая карточка. Еврейская Синагога в Самаре, 1910-е
Фото: Самарский областной историко-краеведческий музей им. П.В. Алабина
Отдельную тему в истории самарской архитектуры составляет модерн. Именно он на протяжении десятилетий был предметом особой гордости исследователей города. Центральная фигура здесь — Ваган Каркарьян, самый известный архитектор, художник и исследователь архитектурного наследия Самары. Его оценки определили канон восприятия самарского модерна. И это, несомненно, значительное явление, но тем не менее сегодня, когда возникшая в 1980-е мировая мода на модерн несколько снизилась, они не кажутся безусловными. Модерн Самары не вполне раскрывает потенциал стиля из-за жесткой регулярной сетки — вписанные в прямоугольные кварталы, здания лишены возможности развернуть сложные асимметричные композиции. Стиль часто проявляется на уровне фасадного декора, особенно в общественных зданиях.
Такова гостиница «Гранд-Отель» Михаила Квятковского (1911) — с 2001 года она называется «Бристоль-Жигули», с небезынтересным растительным орнаментом, но в целом представляющая собой достаточно заурядный вариант модерна (ул. Куйбышева, 111). Более эффектна композиция Пушкинского народного дома архитектора Филарета Засухина (1903) с крупной арочной экседрой, формирующей угловой акцент (ул. Льва Толстого, 94). Иногда памятники самарского модерна производят впечатление несколько пошловатой роскоши, как цирк «Олимп» Платона Шаманского (1907),— подлинное здание не сохранилось, но из-за того, что в нем Валериан Куйбышев в 1917 году провозгласил советскую власть, его в 1988 году построили заново с элементами цитирования первообраза — правда, принципиально лучше оно не стало. Сейчас его занимает Самарская филармония (ул. Фрунзе, 141). К позднему, рациональному модерну относится здание Общественного собрания, построенное в 1914 году по проекту Дмитрия Вернера,— с характерным крупным декорированным окном и сдержанными модерновыми деталями (ул. Куйбышева, 157 / ул. Шостаковича, 1).
Фото: Самарский областной историко-краеведческий музей им. П.В. Алабина
Фото: Самарский областной историко-краеведческий музей им. П.В. Алабина
Фото: Самарский областной историко-краеведческий музей им. П.В. Алабина
Фото: Самарский областной историко-краеведческий музей им. П.В. Алабина
Фото: Самарский областной историко-краеведческий музей им. П.В. Алабина
Главным памятником модерна среди общественных построек традиционно считается торговый дом Пермяковой (1900–1901), созданный Александром Зеленко, архитектором, впоследствии ставшим одним из мастеров московского модерна (ул. Молодогвардейская, 70). Это действительно интересная вещь, однако в 1930-е здание было надстроено двумя этажами, что существенно исказило его пропорции. В нынешнем виде оно не позволяет судить о первоначальной выразительности проекта. Более цельным и убедительным произведением выглядит здание Крестьянского поземельного банка, выполненное петербургским архитектором Александром фон Гогеном (1909–1911) — одно из редких модерновых сооружений Самары столичного уровня (ул. Куйбышева, 153).
Фото: А.Н.Павлович
Больший интерес представляют частные особняки модерна. Среди них — особняк Курлиной, построенный тем же Александром Зеленко в 1903-м, ныне — Музей модерна (ул. Фрунзе, 159); особняк Новокрещеновой архитектора Михаила Квятковского с подчеркнутым центральным ризалитом фасада (ул. Фрунзе, 144); особняк фон Вакано, основателя Жигулевского пивного завода, выполненный Дмитрием Вернером,— сдержанный, с ощутимой тягой к североевропейским мотивам (ул. Шостаковича, 3). В этот же ряд входит дом Гиршфельда в технике фахверка, с подчеркнуто германским образом — проект самарского архитектора Георгия Мошкова (ул. Фрунзе, 75а).
Вид на пивоварню «Жигули»
Фото: iStock
Вид на пивоварню «Жигули»
Фото: iStock
Эти особняки представляют интерес, однако на фоне, например, саратовских проигрывают. Исключение — дача купца Константина Головкина, так называемый «дом со слонами», построенный в 1908–1909 годах по проекту самого владельца (ул. Советской Армии, 292). Это один из наиболее известных и узнаваемых памятников русского провинциального модерна, регулярно включаемый в обобщающие издания и антологии. Собственно архитектура дома, ориентированная на венский сецессион, скромна: небольшие окна, почти глухая плоскость фасада, минимальная пластика. А вот скульптуры двух слонов, установленные перед фасадом, представляют собой редчайший, если не уникальный случай в истории архитектуры — обычно там стоят львы. Слоны искупают все, превращая здание в один из самых запоминающихся образов русской купеческой архитектуры начала XX века.
Для понимания следующего этапа развития здешней архитектуры принципиальное значение имеет то, что Самара не вошла в число городов индустриализации первых пятилеток. Того почти взрывного развития, которое мы видим за Уралом — в Екатеринбурге, Перми, Новосибирске,— здесь не было. Тем не менее основные архитектурные траектории оказываются в целом схожими. В этот период в Самаре возникает некоторое количество конструктивистских зданий, образующих второй по значимости пласт архитектурного наследия города.
Этот период подробно и профессионально исследован самарскими историками архитектуры — Валентином Пастушенко и Виталием Самогоровым. Их работы фактически сформировали канон интерпретации самарского конструктивизма. Но так же, как и в случае с модерном, здесь необходимо сделать оговорку. При всем уважении к их работе сама архитектура самарского конструктивизма представляется мне явлением вторичным. Это не радикальный эксперимент, а адаптация уже сложившихся моделей. В Самаре в этот период строятся типичные советские конторы — тяжеловесные, инерционные, без поисков. Ничего авангардного в них нет. В этом отношении Самара напоминает Новосибирск.
Ключевой пример — Дом промышленности, крупнейшая административная постройка города конца 1920-х (ул. Куйбышева, 145). Он возведен в 1929–1933 годах по проекту Василия Сухова. Здание демонстрирует все характерные черты позднего конструктивизма: массивность, подчеркнутая утилитарность, отказ от экспериментов. Это не архитектура поиска, а архитектура аппарата. К тому же ряду относится Дом сельского хозяйства, построенный в 1932–1934 годах по проекту Петра Щербачева. Такая же советская контора — крайне сдержанная, без примечательных черт. Дом Красной армии имени Климента Ворошилова, возведенный в 1930–1932 годах по проекту того же Петра Щербачева, завершает этот ряд (ул. Фрунзе, 165).
Дом промышленности на улице Куйбышева, 1967
Фото: Грановский Наум / Фотохроника ТАСС
Дом промышленности на улице Куйбышева, 1967
Фото: Грановский Наум / Фотохроника ТАСС
Некоторое разнообразие в унылое шествие советских контор вносят разве что «затейники» из НКВД. Вообще «новые люди» с удовольствием от современности в провинции — это прежде всего работники органов. Здесь возникает стремление выделиться. В числе относительно выразительных построек — Дом культуры имени Дзержинского архитекторов Леонида Волкова и Николая Телицына с эффектным оформлением угла ленточными балконами (ул. Степана Разина, 46). Упомяну также общежитие ОГПУ архитектора опять же Щербачева (1931, ул. Ленинградская, 54 / ул. Чапаевская, 104). По своей типологии это уже почти дом-коммуна, однако до настоящей коммунальной радикальности он не дотягивает. Коллективный быт работников органов здесь задекларирован, но не доведен до логического конца — предполагалось посемейное заселение.
Фото: Павел 63 / theconstructivistproject.com
В целом перед нами выстраивается идеальная структура раннесоветского государства, зафиксированная в архитектуре: промышленность, сельское хозяйство, армия и НКВД как самый творческий отряд советских людей — что еще нужно? Архитектура здесь выступает как наглядная схема государственного устройства. Однако на этом фоне появляется единственный по-настоящему интересный памятник конструктивистской Самары — фабрика-кухня завода имени Масленникова, построенная в 1930–1932 годах по проекту Екатерины Максимовой (ул. Ново-Садовая, 149). Здесь мы имеем дело с действительно сложной композицией. План здания выполнен в форме серпа и молота — прямая отсылка к архитектурному символизму Ассоциации новых архитекторов (АСНОВА).
Фабрика-кухня завода имени Масленникова, 1932-1935
Фабрика-кухня завода имени Масленникова, 1932-1935
У здания уникальная судьба. В 1990-е его планировали снести и возвести на участке 30-этажный жилой дом. Самарские энтузиасты организовали громкую международную кампанию по защите памятника, призвав зарубежных специалистов по охране наследия. Среди них была Клементина Сесил, соосновательница MAPS (Moscow Architecture Preservation Society), а затем Маркус Бинни, председатель SAVE Britain’s Heritage. Благодаря этому вмешательству снос удалось остановить.
В середине 2010-х было принято решение разместить в здании самарский Государственный центр современного искусства (ГЦСИ). Ключевую роль в этом сыграли Владимир Мединский и Александр Хинштейн. После фактического уничтожения сети ГЦСИ в 2018 году проект, однако, не был свернут — его спасла Зельфира Трегулова, в то время директор Третьяковской галереи. В результате этого по-настоящему парадоксального взаимодействия людей и институций, которые трудно представить вместе, возникла Новая Третьяковка в Самаре, открывшаяся в 2024 году.
Филиал Третьяковской галереи в здании бывшей фабрики-кухни завода имени Масленникова в Самаре
Фото: Юрий Стрелец, Коммерсантъ
Филиал Третьяковской галереи в здании бывшей фабрики-кухни завода имени Масленникова в Самаре
Фото: Юрий Стрелец, Коммерсантъ
Однако не эти точечные включения конструктивизма стали основой советского развития Самары. Главным оказалось развитие территории, называемой Безымянкой. Речь идет о значительном пространстве: Безымянка — это большие заводы, четыре станции железной дороги, больше тысячи жилых домов с примерно 200 тыс. населения, метро, даже аэропорт — это целый город в городе. И насколько я знаю, тут уникальный случай в истории городов: именем города стало отсутствие имени. Для урбанистики это отсутствие — вещь принципиальная. Территория существует в бессознательном состоянии, развивается, функционирует, но при этом никто даже не знает, как это назвать.
История советского города Безымянки делится на три этапа. Первый — до 1941 года, железнодорожный. Сначала возникает разъезд, затем станция сугубо технического назначения, при ней — вагоноремонтный завод и рабочий поселок. Второй этап — военная индустриализация. В годы войны сюда эвакуируются предприятия, причем крупные. Первым и главным стал авиационный завод №18 — будущий «Авиакор», где производился Ил-2, основной советский штурмовик Великой Отечественной. Его дополняли два предприятия-спутника: завод №24 имени Фрунзе (будущий «ОДК-Кузнецов»), специализировавшийся на авиационных двигателях, и завод №35, выпускавший авиационные агрегаты (будущий «Авиаагрегат»). Третий этап начинается в 1958 году, когда в Самаре создается новый завод по производству ракет Р-7. Это будущее предприятие «Прогресс», речь идет уже не просто о военной индустрии, а о стратегических вооружениях. Самара превращается в один из опорных пунктов оружия холодной войны и в этом статусе город остается и по сей день.
Ситуация сосуществования двух городов, XIX века и советского индустриального, характерна для многих советских центров. Отличие Самары в том, что индустриальный город создавался без плана и в условиях экстремальной военной нагрузки. Для сравнения можно взглянуть на Нижний Новгород: соцгород автозавода там тоже создавался с нуля. Но там была большая стройка первых пятилеток, американский проект, громкие архитектурные конкурсы. Здесь же военный аврал. Город складывается органическим образом: завод «сбрасывают» с железной дороги, и через месяц он начинает выпускать штурмовики. Будущие рабочие поселки в этот момент — еще спецтерритории НКВД: отделения Безымянлага фиксируются в планах тут с 1939-го. А по воспоминаниям, в момент эвакуации в начале войны людей размещали в землянках и бараках, предназначенных для заключенных.
В 1936 году был утвержден первый советский генеральный план Самары, в 1949-м он переутвержден, его авторский коллектив: Абрам Каневский, Владимир Бузин и другие. Исходная ситуация такова: есть два города, первый — провинциальный город XIX века, на две трети деревянный, второй — спонтанно получившаяся военная промзона. Из этого материала нужно создать новый город. Способ работы архитекторов крайне традиционен — это градостроительство XVII–XVIII веков. А результат более или менее замечателен.
В сущности, они основывались на трех базовых приемах. Первым из них стало формирование трех несущих магистралей, создавших пространственный каркас города: Ново-Сызранская улица (впоследствии проспект Карла Маркса), Семейкинское шоссе (ныне Московское) и Черновская магистраль (современная улица Гагарина). В послевоенный период этот каркас был дополнен системой парадных улиц — проспектом Масленникова, улицами Куйбышева, Красноармейской, Маяковской, Александра Невского, Льва Толстого, Ленинградской и рядом других — с качественной, даже затейливой классицистической застройкой.
Вторым приемом было создание площадей, которые сидят в системе планировки уже не по принципам регулярной сетки, а скорее как градостроительные пятна. Две главные площади Самары — Куйбышева и Самарская — различаются по времени создания, первая появилась до войны, а вторая — после, но сходны гигантскими размерами. Площадь Куйбышева с ДК имени Куйбышева (ныне Самарский академический театр оперы и балета), построенным по проекту Владимира Гельфрейха и Владимира Щуко,— вещь мастерски прорисованная, но просто пугающего пафоса и в дореволюционной застройке Самары необъяснима.
Фото: Евгений Тиханов / РИА Новости
Фото: iStock
Я бы, пожалуй, вспомнил, что если в стройки первых пятилеток Самара не попала, то начиная с 1933 года ситуация меняется. Разворачивается строительство каскада Волжских гидроэлектростанций — ближайшую к Самаре Жигулевскую ГЭС решено возводить в 1950 году. В 1936 году под Самарой нашли нефть, и с 1937 года разворачивается масштабная добыча. Площадь строится на вырост, для будущей империи коммунизма, в масштабе Красной площади в Москве. Сходным образом была сформирована и Самарская площадь (одно время — площадь Маршала Устинова). Правда, здесь яркой архитектуры нет, но по замыслу предполагалось возведение высотки, которую, увы, не успели отстроить до хрущевского погрома сталинской архитектуры.
Главные площади поддержаны подчиненными с практически идентичной типологией — крупные пустые пространства с одинокими дворцами культуры. Среди них можно отметить ДК металлургов на площади имени Мочалова (архитектор Константин Барташевич), ДК имени Кирова на площади Кирова (архитектор Аким Тарасов), ДК «Нефтяник» на площади Нефтяников (Сергей Вахтангов), ДК «Заря» (архитектор Алексей Моргун) на площади Куйбышева (ныне примыкает к скверу имени Чехова). Все эти площади по нынешним временам несообразно велики, будто строили их титаны. Все они, как веком ранее имперские площади Петербурга, теперь засажены скверами и кажутся небольшими лесопарками.
Фото: А.В.Иевлев / Типография Полиграфкомбината г.Куйбышев
Фото: МАУ г.о. Самара «Дворец творчества»
Фото: Наум Грановский / ТАСС
Фото: Самарский областной историко-краеведческий музей им. П.В. Алабина
Фото: Наум Грановский / ТАСС
Фото: фотофонд Центрального государственного архива Самарской области
Наконец, третьим и, пожалуй, наиболее выдающимся приемом, использованным в генеральном плане Самары, стало создание самарской набережной Волги. Территория, которая в середине 1930-х представляла собой типичный для русских городов прибрежный хаос — амбары, сараи, строительный мусор, хозяйственные дворы,— была целенаправленно освобождена и превращена в градостроительный ансамбль. Сравнение Самары с соседними волжскими городами, будь то Саратов или Нижний Новгород, позволяет ясно оценить достижения. Остается лишь поражаться настойчивости поколений самарских архитекторов, которые, следуя первоначальному замыслу Владимира Бузина (1935), сумели отстоять эту набережную. Именно она превращает Самару в город исключительный, придавая ему столичную парадность и курортный лоск.
Можно сказать, что самарские архитекторы нарисовали новый город поверх существующего — и при этом преуспели. Каркас города оказался очень устойчивым, следующим поколениям его разрушить не удалось, хотя они старались.
Переходя к брежневскому времени, необходимо учитывать несколько принципиальных моментов. В Самаре много зданий, построенных в 1960–1970-х по индивидуальным проектам, что редкость для провинции и составляет предмет оправданной местной гордости: архитектура соцмодернизма здесь превосходит по качеству московскую. У модернизма свои достоинства. Сегодня эту архитектуру принято ценить высоко, и, хотя я сам ни в коей мере не разделяю этих вкусов, нельзя не сказать, что тем, кто разделяет, прямая дорога в Самару.
Речной вокзал Юрия Когана (1971) и автовокзал Олега Трофимова (1980) представляют собой очень чистые авторские сочетания горизонтального параллелепипеда пассажирского зала с вертикальным параллелепипедом управления движением, Областная библиотека им. В.И. Ленина Андрея Гозака (1986) — это убедительное разделение одного большого параллелепипеда на несколько маленьких с сохранением единства функции. Здание проектных институтов Вагана Каркарьяна (1969) представляет собой два нераздельных, но и неслиянных параллелепипеда, подчеркивающих тот факт, что институтов два. Его же Дворец бракосочетания обыгрывает в бетоне тему соединения двух обобщенных рук — это выразительные поиски чего-то святого в брачной теме.
Фото: Юрий Сомов / РИА Новости
Фото: Фотобанк Лори
А зональный вычислительный центр Объединенного диспетчерского управления энергосистемами Поволжья Алексея Моргуна и Алексея Герасимова имеет космический вид — на параллелепипед основного блока в произвольном месте приземляется летающая тарелка главного диспетчерского пульта.
При всем разнообразии этих зданий, довольно ограниченном, у них обнаруживается ряд общих черт. Это гордость сохранением чистоты линий в элементарных прямоугольных композициях. Это конфронтация с городом: архитектура мыслит себя в чистом поле и подчеркивает собственную горделивую самость. Все эти здания в той или иной мере напоминают Ле Корбюзье и Людвига Миса ван дер Роэ, Оскара Нимейера и Моше Сафди — речь не идет о прямых заимствованиях, но общий характер построек модный. В этом смысле они одновременно и вторичны, и по-своему оригинальны: не являясь авангардом мирового модернизма, они образуют цельный и узнаваемый пласт местной культуры.
Эта архитектура несет в себе и отчетливое ощущение исторической памяти о процветающем Куйбышеве эпохи брежневского ВПК. Сама возможность строительства по нетиповым проектам, создания уникальных дорогостоящих объектов напрямую связана со статусом города. При всем значении Госстроя СССР спорить со строителями баллистических ракет, каждая из которых стоит как этот самый город, было затруднительно. Именно поэтому специфическая брежневская сытость, респектабельность и уверенность в завтрашнем дне представлены в Самаре очень ощутимо. Если рассматривать эту архитектуру как выражение максимума брежневского благосостояния, то Самара оказывается, пожалуй, одним из наиболее показательных городов для оценки и понимания этой эпохи. В этом смысле, на мой взгляд, главным памятником соцмодернизма в Самаре является жилой дом партийных работников на проспекте Ленина, 3, постройки конца 1970-х (архитекторы Н.А. Суворова, Владимир Блохин, Ваган Каркарьян, Анатолий Ким). Он выглядит очень «зарубежно».
Последний проект, о котором имеет смысл говорить в связи с Самарой, не был реализован. Он относится к 2013 году и связан с деятельностью Виталия Стадникова, ставшего главным архитектором города в 2011-м. Стадников к этому моменту уже сыграл ключевую роль в сохранении здания фабрики-кухни и его последующей трансформации в филиал Третьяковской галереи, а затем сосредоточился на работе с исторической тканью города, прежде всего — с так называемым 79-м кварталом.
Кварталы исторического центра представляют собой уникальный градостроительный феномен. При строгой периметральной застройке внутреннее пространство кварталов образует сложнейший лабиринт: здесь наслаиваются жилые дома, хозяйственные постройки, пристройки, формируются узкие проходы и дворы. Эта внутренняя структура напоминает план средневекового города и обладает некоторой пространственной и культурной суггестией.
Фото: Коммерсантъ / Юрий Стрелец
Фото: Коммерсантъ / Юрий Стрелец
Фото: Коммерсантъ / Юрий Стрелец
Фото: Коммерсантъ / Юрий Стрелец
Стадников был глубоко увлечен опытом московской Остоженки. Повторю: Самара — очень сильный город в плане истории и теории архитектуры, здешняя школа подхватывала идеи, до которых остальной России еще далеко. Остоженка в 1990–2000-е демонстрировала сходную градостроительную ситуацию: рядовые исторические кварталы, правда, без самарской регулярности. Ключевая идея в том, что ценность квартала — не в отдельном здании, а в морфологии — в исторических абрисах планов, в следах прежних построек, в «памяти земли». И обновлять застройку предполагалось, сохраняя эти структурные параметры и создавая уникальную среду, одновременно историческую по морфологии и современную по архитектуре. Реализация этого принципа в проектах бюро «Остоженка» Александра Скокана стала одним из самых ярких постсоветских архитектурных достижений.
Но попытка перенести этот опыт в Самару оказалась неудачной. Проект 79-го квартала провалился, потом долго и трудно принималась концепция Самары как исторического поселения, и этот процесс не завершен. Историческая среда продолжает разрушаться: выданы десятки разрешений на возведение современных высотных домов внутри кварталов, что неизбежно уничтожает их морфологию и пространственную логику.
И этот провал представляется показательным как проявление характера города. В Самаре ключевыми акторами градостроительного процесса остаются наследники культуры советского ВПК. Это город соревновательной олигархии, где действуют несколько сильных акторов, которые не склонны к поискам компромисса. Эта логика напрямую отражается в городской среде: один 24-этажный дом, разрешение на который удалось пробить, если его построить в историческом квартале, выжигает весь квартал — ценность места исчезает. Самара — город пирровых побед. В отличие от Остоженки, где коллективное соглашение позволило конвертировать наследие в самый дорогой район Москвы, Самара эту планку взять не смогла. Возникает парадоксальное ощущение, что городу не хватило «обкома», где акторы могли бы договориться между собой и отстоять историческую Самару от самих себя.