Народный и неидеальный
Парадоксы жизни и творчества Алексея Венецианова
Алексей Тишайший — так, наверное, можно было бы назвать художника. Его картины — будь то крестьянка, окруженная снопами пшеницы, или пастушок, задремавший в лесу, словно сказочный Пан,— наполнены удивительной гармонией. Никаких конфликтов или эффектных романтических драм — только разлитые по холсту спокойствие и умиротворение. При этом Венецианов не учился живописи академически. Но 215 лет назад, 9 марта 1811 года, совет Императорской академии художеств (ИАХ) в Петербурге, получив «Автопортрет» его кисти, поручил Алексею Венецианову написать портрет инспектора академии Кирилла Головачевского для получения звания академика.
Алексей Венецианов.
«Гумно», 1822–1823
Фото: Государственный Русский музей
Алексей Венецианов.
«Гумно», 1822–1823
Фото: Государственный Русский музей
Кажущаяся простота полотен художника сыграла с ним злую шутку. Полуснисходительное отношение к его работам отмечал еще критик Александр Бенуа. Нынешний зритель обычно воспринимает Венецианова как «понятного» и даже скучноватого художника. А скромную природу средней полосы на его работах как нечто совершенно обыкновенное. Хотя современников она потрясла до глубины души: уж слишком они привыкли к картинам с швейцарскими и итальянскими видами.
На самом деле в жизни Венецианова хватало необычного — и речь не только о заморской фамилии, доставшейся ему от греческих предков. Его творческая биография состояла из множества парадоксов и противоречий. А жизненный путь подчинялся амбициозной задаче — создать совершенно новое русское искусство. Даже если для этого нужно было спрятаться от всего мира в тверской глуши.
Был чиновником, но не любил «казенщину» в искусстве
Почти до 40 лет Алексей Венецианов носил чиновничью шинель. Слишком высоко по карьерной лестнице не взлетел: служил чертежником, помощником землемера. Но «казенщину» — прежде всего в искусстве — не любил всей душой, что вылилось в противостояние с Академией художеств.
Алексей Венецианов.
«Автопортрет», 1811
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Алексей Венецианов.
«Автопортрет», 1811
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Рисованием увлекся еще в детстве — за что ему крепко доставалось от учителей. Отец тоже желал ему более приземленной и надежной профессии. После учебы Венецианов-младший поступил на службу в Чертежное управление. Через три года его назначили помощником землемера — так он, москвич, оказался в Петербурге, где его художественные амбиции разгорелись с новой силой. В «Санкт-Петербургских ведомостях» вскоре появилось объявление о том, что «недавно приехавший сюда живописец Венециано, списывающий предметы с натуры пастелем в три часа, живет у Каменного моста в Рижском кофейном доме». Смелый маркетинговый ход, по-видимому, не принес желаемого эффекта, и Алексей Гаврилович провел на госслужбе почти 20 лет, вплоть до 1819 года.
Художественного образования он так и не получил, оставшись самоучкой. К счастью, судьба свела его с одним из самых известных портретистов эпохи Владимиром Боровиковским. «Тут-то я понял, как правильно нужно рисовать»,— признавался Венецианов. Мэтр взял шефство над будущим художником: тот под его руководством старательно копировал картины в Эрмитаже. Наставничество со временем превратилось в дружбу: Венецианов даже унаследовал некоторые полотна Боровиковского.
Впрочем, Венецианову хотелось не повторять чужие шедевры, а создавать свои. Для этого нужно было отыскать собственный стиль. Подход Академии художеств с ее жесткой иерархией жанров, где ценились исторические картины, а пейзаж считался чем-то низким, не был ему близок. Он мечтал о другом: «Писать не a’la Rembrandt или a’la Rubens и проч., но просто, как бы сказать, a’la натура».
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
И все же он несколько раз пытался встроиться в систему. В марте 1811-го Венецианов, которому за пару недель до этого, 18 февраля, исполнился 21 год, представил на совете Академии художеств «Автопортрет» — и стал кандидатом в академики.
В ИАС для получения звания академика Алексею Венецианову поручили написать портрет инспектора академии Кирилла Головачевского. Что он и исполнил с блеском, так что уже в сентябре стал академиком. Но к преподаванию его не подпустили — несмотря на настойчивые попытки. Чопорная академическая среда упорно отторгала чужака.
Написал свой первый шедевр на «русскую» тему под влиянием француза
Обращение к крестьянской теме можно считать ноу-хау Венецианова. Бенуа отмечал, что поначалу «его русские парни скорее были похожи на переодетых Антиноев». Но с каждой работой герои все меньше напоминали идиллических пейзан, перекочевавших с полотен академистов. И если крестьянка на картине «На пашне. Весна» еще величаво ступает по полю, словно античная богиня, то герои картин «Голова крестьянина» и «Крестьянская девушка с теленком» изображены натурально, без прикрас. «От его мужиков пахнет избой»,— утверждал его ученик Аполлон Мокрицкий.
Алексей Венецианов.
«На пашне. Весна», первая половина 1820-х
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Алексей Венецианов.
«На пашне. Весна», первая половина 1820-х
Фото: Государственная Третьковская Галерея
А вдохновила Венецианова, как ни странно, картина француза Франсуа Мариуса Гране «Внутренний вид хоров в церкви капуцинского монастыря». Подаренная Александру I и выставленная в Эрмитаже, она наделала много шума. Впечатлился и Венецианов: особенно его поразила искусная игра света и тени. Успех Гране он воспринял как вызов — и подтверждение собственным мыслям: зачем обращаться к мифологии, когда жизнь предлагает куда более интересные сюжеты? Венецианов вернулся в тверскую усадьбу Сафонково, где проживал после увольнения с госслужбы, и решил написать совершенно прозаическую вещь — гумно. Караваджевским контрастам он предпочел мягкий рассеянный свет, который получил необычным способом: приказал снести одну из стен здания. Ювелирно выстраивая перспективу, Венецианов неожиданно создал свой первый шедевр. Одни упрекали картину «Гумно» в постановочности — слишком уж неестественными казались позы крестьян. Другие видели в фигурах, окруживших гору намолоченного зерна, отсылку к сакральным хороводам. Но все понимали — это было нечто совершенно новое. Понравилась работа и царю: Александр I внес ее в каталог Эрмитажа, а художнику пожаловал 3000 рублей.
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственный Русский музей
Фото: из собрания Рязанского государственного областного художественного музея имени И.П. Пожалостина
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Своими «народными» сюжетами Венецианов проложил дорогу передвижникам. Впрочем, многие из них впоследствии относились к нему скептически и считали морально устаревшим. А некоторые и вовсе упрекали в приторности. На самом деле Венецианов не боялся острых тем. Еще будучи чиновником, он задумал выпускать сатирический журнал. Издание просуществовало недолго — его закрыли по велению Александра I, якобы возмущенного карикатурой на вельможу. Но художник увлечения сатирой не забыл и в рисунках, посвященных войне 1812 года, едко высмеял галломанию — например, в лице французского парикмахера, сооружавшего клиентам невообразимые прически.
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Веселился с «натурками», а потом горевал по жене
Внешне учтивый и деликатный, Алексей Гаврилович был человеком жестким, утверждала Мария Каменская, дочь художника Федора Толстого. В ее скандальных мемуарах члены семьи Венециановых выведены под вымышленными именами. Женился Алексей Гаврилович по любви на Марфе Афанасьевне Азарьевой, представительнице обедневшего дворянского рода. Но их супружеская жизнь, по словам Каменской, оказалась далека от идеала. Художник якобы третировал жену, прикрываясь добрыми намерениями. Например, «не будил иначе, как опрокинув на нее корзиночку розанов, покрытых утренней росой»: «Вскочит она, бедная, в испуге, слетит с нее шапочка, по полу покатится; забарахтается Марфа Ивакиевна в розанах, вся переколется, перемочится росой и еле-еле от испуга дух переведет».
Алексей Венецианов.
Портрет М.А. Венециановой в русском наряде, конец 1820-х
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Алексей Венецианов.
Портрет М.А. Венециановой в русском наряде, конец 1820-х
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Еще более скандальные страницы посвящены застольям, на которых Венецианов пировал с «натурками», то есть моделями, пока «Марфа Ивакиевна не пила, не ела с двумя дочерьми». Откровения Каменской возмутили одну из дочерей художника, Александру, написавшую в итоге альтернативную биографию отца, в которой тот предстает добропорядочным семьянином. Впрочем, после смерти часто хворавшей жены Венецианов затосковал по-настоящему. В письме к брату он признавался: «Самая большая для меня была потеря моей дорогой Марфуши, которая зовет меня к себе днем и ночью; я чувствую, что долго не наживу, уйду к ней; без нее жить трудно, работать не могу, стал как младенец, ничего не соображаю; хочу рисовать этюд, а у меня получается корова, хочу писать свой дом в именьице, а у меня получается ковчег Ноя; видно, мысль и разум мои взяла с собой Марфуня, лучше бы она взяла меня с собой».
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Помогал ученикам, а они уходили к Брюллову
Выбравший себе в герои крестьян — от чумазых мальчишек до дряхлых стариков,— художник, конечно, не мог не сочувствовать их тяжелой доле. Тем более, крепостное право тогда казалось незыблемым: Венецианову не довелось дожить до его отмены. В советском искусствоведении художник предстает чуть ли не героем, даровавшим вольную направо и налево. Современные исследователи, изучившие ревизские сказки, ставят этот образ под сомнение и рисуют портрет рачительного хозяина, не готового с легкостью разбрасываться трудовыми ресурсами.
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственный Русский музей
Но вот что точно не оспаривается — это отношение Венецианова к ученикам. Одержимый идеей создать альтернативу Академии художеств, он открыл школу в Сафонково. И ориентировал ее прежде всего на бедных и незащищенных — детей мещан и крестьян, почти не имевших шанса покорить художественный Олимп. Он не только учил их писать, причем, как можно ближе к натуре, отбросив суховатые академические правила, но и материально помогал. «Мы все пришли к нему голышами,— вспоминал Мокрицкий, сын почтмейстера.— <…> Его семейство было нашим семейством, там мы были как его родные дети. <…> Много умных людей бывало у него, много и прекрасных гостей собиралось, и побеседуем, бывало, и послушаем умных бесед, и потанцуем, и подурачимся, и вовремя по домам, на койку, встанем пораньше да и во дворец или в Эрмитаж». Всего через школу прошло около 70 человек. Были среди них и крепостные, принадлежавшие другим хозяевам. Причем стараниями Венецианова некоторым удалось получить вольную. Например, Федору Славянскому: хлопотавший об освобождении Венецианов хотел даже присвоить ему свою фамилию, но ходатайство оказалось отклонено.
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственная Третьковская Галерея
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный Русский музей
И как больно было художнику, когда ученики один за другим начали попадать под влияние академии, а точнее — блистательного Карла Брюллова, с его эффектными, жгучими, «итальянистыми» картинами. Многие из них перешли в его мастерскую. Был в их числе и Мокрицкий, ставший верным поклонником Великого Карла. От этого, а еще от постоянных хлопот за школу Венецианов на склоне лет впал в уныние. И, кажется, начал сомневаться в своей мечте — о создании нового искусства. В одном из его писем обнаруживаются горькие строки: «Как будто судьба решилась мне отказывать в собственных моих желаниях и надобностях для того, чтобы отмстить мне за какую-нибудь полсотню людей, сведенных с пути, рождением назначенного. Может быть, Тыранов, Зарянко — с аршинами, Михайлов, Славянский, Алексеев и проч.— с сохами и топорами гораздо счастливее, беззаботнее бы были, нежели теперь с кистями их». Письмо датируется началом 1847-го, а в декабре того же года случилась трагедия: Венецианов на полном ходу выпал из повозки и, запутавшись в поводьях, убился об землю. Эта внезапная гибель поставила крест на его планах. Ученики разбрелись по свету, и школа Венецианова, едва зародившаяся, быстро угасла. Но остались написанные им крестьянские портреты, простые и удивительно безмятежные, словно рассказывающие нам о чем-то важном и утешительном.