Город большого мифа и большой обиды
Иркутск: место победы почвеннической литературы над современной архитектурой
В этом году Иркутск отмечает 365 лет с даты основания в 1661-м. 200 лет назад сюда под конвоем были доставлены первые декабристы — чтобы спустя 30 лет уехать. Экологи вспоминают тем временем о том, что 60 лет назад заработал Байкальский целлюлозно-бумажный комбинат, закрытия которого они потом добивались больше 20 лет. Полтора года назад, в июле 2024-го, большой материал об Иркутске в издании Weekend сделал Григорий Ревзин. Публикуем его повторно — с некоторыми дополнениями.
Здание бывшей гостиницы «Метрополь», которая открылась в 1899 году и в начале XX века считалась одной из самых комфортабельных в городе
Фото: Александр Сидоров, Коммерсантъ
Здание бывшей гостиницы «Метрополь», которая открылась в 1899 году и в начале XX века считалась одной из самых комфортабельных в городе
Фото: Александр Сидоров, Коммерсантъ
Иркутск — «великий город с областной судьбой», как сказал когда-то поэт Лев Озеров про Питер. И это высказывание, конечно, про трагедию, но еще и про обиду на судьбу. В ряду сибирских городов Иркутск впечатлил меня не тем, что он на порядок умнее, сложнее и глубже остальных — хотя это так,— а ощущением устойчивой вялотекущей неврастении.
Однако начну с величия. Это город большого мифа — Байкала. Я не совсем уверен в том, что Байкал издревле являлся священным местом для бурят, якутов, эвенков и курыкан. Культура их долго так мало интересовала русских, что ее пришлось сочинять. Но в том, что Байкал стал мифом интеллигенции в период борьбы с Байкальским целлюлозно-бумажным комбинатом, сомнений нет никаких. Поскольку интеллигенция победила (или сочла, что победила: комбинат закрыли, поскольку нужда в целлюлозе для ВПК исчезла и он обанкротился), это миф о победе в защите природы, а поскольку иркутяне в «Движении в защиту Байкала» играли главную роль, это миф об их победе.
Начало и конец целлюлозно-бумажного комбината на Байкале
Байкальский целлюлозно-бумажный комбинат (БЦБК) был запущен в 1966 году с проектной мощностью около 200 тыс. тонн целлюлозы в год.
В 1987 году иркутские активисты начали собирать подписи против строительства трубы для сброса сточных вод в реку Иркут. Им удалось собрать голоса 107 тыс. человек и организовать массовый митинг, что привело к остановке проекта в 1988 году. В том же году власти СССР предписали прекратить и варку целлюлозы к 1993 году, но это решение выполнено не было.
Последующие попытки разобраться с проблемой БЦБК — постановление правительства РФ от 1992-го о перепрофилировании завода к 1995-му, судебный иск Госкомприроды (1998), поручение и. о. президента Владимира Путина о разработке программы перепрофилирования (2000) — оставались нереализованными.
В 2007–2008 годах Росприроднадзор через суд добился перевода комбината на замкнутую систему водооборота, что сделало его убыточным и привело к остановке в октябре 2008-го.
Несмотря на возобновление работы в январе 2010 года, предприятие начало процедуру банкротства. В октябре 2012 года Минприроды РФ опубликовало доклад об ухудшении качества воды в Байкале, в феврале 2013-го правительство РФ приняло решение о постепенном закрытии БЦБК. Производство было остановлено в сентябре того же года.
Фото: Коммерсантъ / Александр Манзюк / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Екатерина Еременко / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Манзюк / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Екатерина Еременко
Фото: Коммерсантъ / Мария Старикова
Байкал находится в 60 км от Иркутска, но из него вытекает Ангара, так что город с озером как бы связан. Иркутяне живут этим, у них культ чистой воды, и хотя реальное состояние города и его очистных сооружений ему не соответствует, жить мифом это не мешает. Кстати, глядя на Ангару, трудно не проникнуться, даже понимая условность этих переживаний.
Ангара в цифрах
Ангара — крупная река в Восточной Сибири, единственная, вытекающая из озера Байкал. Ее длина — 1,7 тыс. км, и она является самым многоводным притоком Енисея. Название реки происходит от бурятского корня «анга», означающего «открытый», «расселина» или «промоина». Впервые гидроним упоминается в письменных источниках XIII века.
Из-за значительного перепада высот от истока до устья (около 380 м) потенциальная выработка электроэнергии каскада ГЭС на реке могла бы достигать 90 млрд кВт*ч — столько же, сколько суммарно производят электростанции на Волге, Каме, Днепре и Дону. В настоящее время функционируют Иркутская, Братская, Усть-Илимская и Богучанская ГЭС.
Река используется для промышленного и питьевого водоснабжения, судоходства. На берегах расположены крупные города — Иркутск, Ангарск, Братск и Усть-Илимск. Ангара служит основным водным путем, связывающим Байкал с Енисейским бассейном. В реке обитает более 30 видов рыб, включая такие промысловые, как омуль, хариус, сиг и щука.
Это город декабристов. В нем музей декабристов из двух домов — Трубецких и Волконских. Дом Волконских возвели в 1985 году, но хотя бы на основе дома Сергея Волконского 1838 года постройки. Первоначально семья Волконского жила в нем в селе Урик Иркутской губернии. В 1848-м Волконскому разрешили переселиться в Иркутск, туда же был перевезен дом и при сборке несколько перестроен. (Сейчас в музее есть целая интерактивная экспозиция обо всех этапах изменения фасадов дома.)
Фото: Ирина Овчинникова / Фотобанк Лори
Фото: Валерий Гаврилюк / Фотобанк Лори
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Дом Трубецких открылся раньше, в 1970 году, но в доме, где Сергей Трубецкой никогда не жил,— по неподтвержденным данным, он мог быть построен для одной из его дочерей. Этот дом был разобран до основания в 2007 году и сложен заново в 2011-м. Подлинных предметов, связанных с княжескими семьями, в коллекции музея нет, есть аналоги того времени. В принципе, это музеи, созданные по образцу Пушкинских Гор Семена Гейченко — чистые, стопроцентные фейки. Но декабристы — это такой чистый, пленительный и разрешенный миф, что это неважно. Конечно, это больше не про декабристов, а про шестидесятников, но осеняет город пушкинской «звездой пленительного счастья».
Кто из декабристов бывал в Иркутске
Через Иркутск проезжали все декабристы, направлявшиеся на каторжные работы. В августе 1826 года здесь оказались первые партии осужденных, среди которых были Василий Давыдов, Артамон Муравьев, Евгений Оболенский и Александр Якубович. В феврале 1827 года в город прибыли жены декабристов — княгини Екатерина Трубецкая и Мария Волконская.
Первоначально Иркутск не входил в число мест, разрешенных для поселения после отбытия каторги. Но с 1845 года в городе постоянно проживали семьи Волконских и Трубецких, переехавшие сюда для обучения детей.
Также в Иркутск часто приезжали декабристы, поселившиеся в окрестных селах: Александр Поджио, братья Николай и Михаил Бестужевы, Петр Муханов. Некоторые из них активно поддерживали деятельность генерал-губернатора Николая Муравьева-Амурского по освоению Дальнего Востока. После амнистии 1856 года большинство осужденных дворян покинули город.
Материалы к 200-летию восстания декабристов читайте тут и тут.
Помимо воодушевляющей мифологии в городе есть и не лишенная великолепия реальность. Это большой город, 600 тыс. человек, такие в России бывают, когда есть или крупное производство, или что-то военное, но в Иркутске этого нет и более или менее никогда не было. Есть ГЭС, железнодорожный узел и авиационный завод, но это не промышленные гиганты и город живет не этим. Есть ракеты стратегического назначения, есть алюминиевые заводы Олега Дерипаски, но это не в городе, далеко за ним. В городе — роскошная Ангара, мощная, прозрачная, широкая, без заводов, свалок, гаражей на берегах. Нет прома, одна набережная. Это такое чудо, какого в России нигде и нет (только в Петербурге, кажется), и по этой набережной можно идти час, два, три, и все мало.
История иркутской набережной
Набережная реки Ангары в Иркутске к середине XVIII века протянулась через весь город до современной улицы Карла Маркса, став центром деловой и общественной жизни.
К 350-летию Иркутска в 2011 году была проведена масштабная реконструкция ее нижней части, и сегодня это старейшая улица города.
К 2026 году реализуется крупный проект по созданию единой городской набережной. Планируется объединить все разрозненные участки берега Ангары в единое рекреационное пространство протяженностью более 11 км. Ключевой элемент проекта — строительство нового участка длиной 1,3 км на месте бывшей городской электростанции.
Фото: Коммерсантъ / Игорь Евдокимов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Мария Старикова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Это город сибирского барокко — Крестовоздвиженская, Троицкая и Знаменская церкви. Это не великая архитектура, но увлекательная. Строй Крестовоздвиженской церкви восходит к московским композициям нарышкинского барокко, при этом ее оформление украинское и живо напоминает Софию Киевскую после ее реконструкции Мазепой, а в декоре встречается даже буддийское «колесо дхармы». При этом сделано это как-то очень лихо, термин «сибирское барокко» принадлежит иркутскому краеведу Дмитрию Болдыреву-Казарину. Ввел он его в 1924-м. А об этой церкви писал: «Под влиянием соседей [русские мастера Сибири] доходили в обработке стен до оргиастических безумств, разливая поток узорочья во все многосаженное поле».
Это несколько в стороне от профессиональной архитектурной традиции, тем более для 1760 года, когда ее закончили строить, но ее прелесть не в этом. Сибирское барокко наполняет город исторической глубиной, кажется, что у него есть даже древнерусский пласт древности, хотя бы и случившийся при Елизавете Петровне. Во-вторых, это такая лихая и удалая древность, что она заражает своей бесшабашностью. Русская колонизация Сибири так и начиналась — «наивно» (как написал Игорь Грабарь) смешивая украинизмы с буддизмом, с искренней верой в то, что это и есть торжество православия и русского трона.
Фото: Коммерсантъ / Игорь Евдокимов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Казаков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Казаков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Глеб Щелкунов / купить фото
В книге Николая Никитина «Сибирская эпопея XVII века (начало освоения Сибири русскими людьми)» также есть утверждение: «Сохранить для потомков память о начале присоединения Сибири стремились уже в XVII веке летописцы, дав свою, во многом наивную трактовку событий».
Но есть и вовсе не наивная колонизация — купеческий Иркутск. Архитектура XIX века здесь поражает. Если в Улан-Удэ или в Бийске вы видите особняки купцов, выросшие на торговле с Китаем и Монголией, то здесь это дворцы. Усадьбы Трапезниковых, Второвых, Файнберга можно принять за великокняжеские палаты Петербурга, они не меньше. Плюс к этому гимназии, больницы, театры, музеи — процветающая цивилизация. К сожалению, почти все это — эпоха Александра III (памятник которому работы Роберта Баха установлен в 1908-м и воссоздан в 2003-м на набережной), то есть поздняя эклектика,— не самое продуктивное время для русской архитектуры.
Что случилось с памятником Александру III
Бронзовая статуя высотой более пяти метров простояла на набережной Ангары с 1908 по 1920 год. После революции, в соответствии с декретом «О памятниках республики», скульптуру императора демонтировали. По распространенной версии, она была пущена на переплавку, а бронза позднее использована для создания памятника Владимиру Ленину. Монумент восстановили по проекту скульптора Альберта Чаркина в 2003 году, к столетию Транссиба.
Памятник Александру III на фоне здания Иркутского областного краеведческого музея им. Н.Н. Муравьёва-Амурского
Фото: iStock
Памятник Александру III на фоне здания Иркутского областного краеведческого музея им. Н.Н. Муравьёва-Амурского
Фото: iStock
Тем не менее в Иркутске есть два настоящих архитектурных шедевра.
Во-первых, это «Белый дом», первоначально дом купца 1-й гильдии Ксенофонта Сибирякова, законченный в 1821 году (сегодня — бульвар Гагарина, 24). В 1837 году дом выкуплен казной и стал резиденцией генерал-губернатора, откуда нынешнее название. Это настолько чистый, пропорционально безупречный, изысканный классицизм, что, когда ты оказываешься против него на набережной, чувствуешь себя в пушкинском Петербурге и в атрибуцию проекта Джакомо Кваренги безусловно веришь, хотя документов не сохранилось. И это дом купца! Алексей Мартос, сын великого скульптора, посетивший Иркутск в 1824 году, описывает в своих «Письмах о Восточной Сибири»: «Между всеми зданиями в Иркутске дом <…> Сибирякова, на набережной Ангары построенный, занимает первое место. Фасад оного величествен, и средний портик коринфского ордена очень пропорционален, причем нужно заметить, что купец Сибиряков строил по чертежам, прожектированным в С.-Петербурге. В высокой зале, которая лучшая в целом доме, есть прекрасная фламандская картина, тканная на Императорской мануфактуре с оригинала Ван-Дика и некогда назначенная в число подарков китайскому Императору. По моему мнению, сия редкость есть лучшее богатство Иркутска. В той же зале вы видите портрет Державина — фигура сидячая во весь рост; Гений венчает бессмертного лирика Екатерины! Один взгляд на изображение творца Фелицы, в самом отдаленнейшем из городов России, вселяет новое уважение к владельцу. <…> У него в доме все отвечает одно другому, например: мебель работана в Петербурге лучшими мастерами, цельные двери из красного дерева, иностранные ковры, прочие украшения комнат, словом сказать, все заставляет вас забыть, что вы находитесь не в доме принца, а купца Сибирякова». Ровно то же изумление испытываешь и теперь.
Фото: Коммерсантъ / Игорь Евдокимов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Второй архитектурный шедевр Иркутска — это здание Русско-Азиатского банка, построенное в 1912 году Вадимом Коляновским. Это местный архитектор, хотя учился в Петербурге, но это такого качества венский модерн, которому австрийская столица могла бы быть рада. Для 1910 года, когда был создан проект, он чуть отстает от моды, в Петербурге и Москве такая архитектура была принята в начале 1900-х, но зато там практически нет таких зданий. Венский модерн в России был распространен в частных особняках, а здесь здание с самого начала строилось для банка, оно монументально и задает перспективы для центра. (Оно стоит на пересечении нынешних улиц Маркса и Ленина.) К сожалению, в отличие от «Белого дома», оно практически в руинах и, видимо, скоро будет утрачено. Конечно, здесь можно было бы взорваться негодованием, но я не думаю, что это нуждается в дополнительных комментариях, и так все ясно.
Но главным образом Иркутск захватывает не качеством архитектуры отдельных зданий — в основном это крепкий, но средний профессиональный уровень,— а самой структурой городской ткани. Это столица конца XIX века, и, честно скажем, в Российской империи не много таких городов просто потому, что это уровень цивилизации, которого мало где удавалось достичь. Петербург, Москва, Киев, Варшава, Одесса — больше и не вспомнишь. Это уже не про колониальную торговлю, это про европейский расцвет перед Первой мировой войной. И что совсем уж необычно для России — это не город власти. Не дворец генерал-губернатора, не присутственные места, не казармы — не офисы государства определяют облик города. Нет, он построен уверенным в себе, мощным, образованным, может быть, несколько аффектированно патриотичным (по сравнению с европейской Россией — тут две трети домов в «русском стиле») частным капиталом. В этот момент идентичность города однозначна — это европейская буржуазная столица.
А дальше… Главная улица Иркутска — это улица Карла Маркса (бывшая Большая), и ее только ленивый не сравнивал с Невским проспектом. Правда, она выглядит сегодня необычно для больших русских городов, она какая-то запущенная, как бы после тяжелого и не первого запоя — но все ж таки такого, когда принято говорить, что талант не пропьешь.
Фото: iStock
Фото: Коммерсантъ / Александр Сидоров / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Сидоров / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Но в сторону от нее начинается что-то другое. Усадьбы купцов тоже не в лучшем виде, как в Питере в 1990-е, но проблема не в этом, а в том, что они стоят как последние зубы. Иркутские улицы уже не держат строй, между домами XIX века какой-то невнятный хлам — то что-то из сайдинга, то пятиэтажка, то склад, то котельная, то гаражи, то помойки. Знаете, на ведомственных территориях — у РЖД, например, или у военных — бывают такие пространства, главное свойство которых в том, что сюда не ступала нога архитектора. Построек даже и много, но они как бы возведены волей прапорщика, у которого коротенькая и мелкая мысль хозяйственная, и он как-то не осознает, что у построенного может быть вид. Тут такой целый город.
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
В нем, впрочем, самое заметное — это деревянные мещанские дома XIX века, они в основном в ужасном состоянии. Это не совсем архитектурный феномен, скорее социальный. Иркутск в конце XIX века был больше чем наполовину деревянным. И вообще-то город, где есть Невский проспект, а по краям частные деревянные особняки и сады,— это может быть красиво. Но в идеале, если в таком городе какой-то деревянный дом загнил и завалился, это значит, что в нем случилась беда — помер кто или сел. Одну беду улица еще может исправить. А если всех извели, превратили все в общие квартиры, то спасенья-то нет. В доме Волконских до превращения в музей жили 20 семей — какая тут подлинность? Каменные доходные дома еще выдерживают, а для деревянных это слишком. Они простояли сто лет, в острые моменты кампаний по улучшению жилищных условий в них заводили воду и канализацию — а это на них действует как на человека сифилис, они гниют с изумительной быстротой, ну и вот имеем то, что имеем.
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
И посреди всего этого стоят дома Владимира Павлова 1970–1980-х. Жилой комплекс ВСЖД и Главвостоксибстроя, дом обкома на Горького, дом Иргиредмета там же, дом-корабль, ДК профсоюзов, Иркутскгражданпроект, ЦНТИ на улице Коммунаров, общежитие БГУ на Советской. Одни названия чего стоят. Сразу ясно, где мы.
Это был замечательный архитектор, я бы сказал, из брежневского поколения, на таланты вообще-то не очень богатого, едва ли не лучший. В 1988 году на Второй Белградской триеннале мировой архитектуры Международный союз архитекторов (МСА) выпустил список 50 главных современных архитекторов мира, и Павлов в него вошел, единственный из СССР. Конечно, ни до, ни после таких списков архитектурные организации не составляли, а если бы составляли, то вошли бы многие — Константин Мельников или братья Веснины точно бы в него попали. Но мы и без списков их ценим. А Павлова — это очень грустная, даже трагическая история — в Иркутске возненавидели.
Дома Павлова в историческом центре строились там, где сносились деревянные, и интеллигенция Иркутска решила бороться с архитектором, потому что с обкомом, определявшим место под застройку, было как-то накладно. В 1986 году Павлов, как мне кажется, совершил большую ошибку. Он решил встретиться с Союзом писателей Иркутска и объяснить, что он строит. Он вообще-то умел объяснять, он заражал талантом. Не знаю, однако, понимал ли он, куда идет. Встреча происходила в «Белом доме». Он попал в иркутское отделение Союза писателей СССР. Он пришел к Валентину Распутину.
Честно сказать, я сомневаюсь, читал ли он Валентина Распутина, по крайней мере его публицистику. Проза эта, при всех достоинствах, скажем так, заряженная. Конечно, в 1986 году это был еще не тот Распутин, который потом стал столпом — по нынешним временам его, вероятно, следует называть столпом русского национального духовного возрождения. Но и тогда из его прозы можно было понять, как он относится к избам, традиционному быту, разрушению строя жизни и, с другой стороны,— ко всем Главвостоксибстроям и Иргиредметам. Что-то ему объяснять было малоразумно, саму попытку он мог воспринять только как оскорбительный вызов.
Жилой дом для работников партактива на улице Свердлова — яркий пример конструктивизма в Иркутске с характерными строгими геометрическими формами и функциональностью
Фото: Анна Черникова, Коммерсантъ
Жилой дом для работников партактива на улице Свердлова — яркий пример конструктивизма в Иркутске с характерными строгими геометрическими формами и функциональностью
Фото: Анна Черникова, Коммерсантъ
Надо сказать, что сам Валентин Григорьевич в те годы еще не считал для себя возможным опускаться до травли и призывов к репрессиям. Но рядом с ним были подлинные борцы: Анатолий Байбородин, Василий Козлов, Валентина Сидоренко, Ростислав Филиппов. После дискуссии в Союзе писателей Павлова стали откровенно травить, и быстро дошло до аргумента, что человек с отчеством Азариевич не может работать на русской земле — русское национальное возрождение редко обходится без антисемитизма. В итоге Павлов бежал — сначала в Херсон, потом в Петербург, где он когда-то учился, и его последнее здание в Иркутске — «Дом на ногах» на нынешней площади Сперанского — просто снесли. Это довольно редкий случай в России — почти как остановка Байкальского целлюлозно-бумажного комбината. Разумеется, это была победа Распутина. Разумеется, это была трагедия — один талант убил другого. Но это был и удар по иркутской архитектурной школе.
Павлов создал архитектурный факультет в Иркутске, все действующие архитекторы были его учениками. Он был главным архитектором проектного института, всё, что проектировалось в городе, делалось его сотрудниками. Он был харизматиком, которому поклонялись, да и было за что — у него, кажется, не было работ, которые не получали бы национальных и международных премий, такого в русской провинции вообще никогда не случалось. Он исчез, а сотрудники остались. Валентин Распутин для Иркутска был культовой фигурой, высочайшим нравственным авторитетом, они могли переживать за учителя (к их чести, среди них не нашлось ни одного, кто бы присоединился к травле), но не могли ничего противопоставить ценностям «Прощания с Матёрой».
Архитектурный ансамбль 130-го квартала
Фото: Кирилл Кухмарь / ТАСС
Архитектурный ансамбль 130-го квартала
Фото: Кирилл Кухмарь / ТАСС
Архитекторы попытались следовать распутинской правде. Так возник 130-й квартал Иркутска. Его делала Елена Григорьева, ученица Павлова, первый проект и научное сопровождение выполнил тоже его ученик Марк Меерович (на мой взгляд, лучший историк советской архитектуры, очень светлый человек, ушедший в 2018-м). Эта работа получила кучу премий, я не сомневаюсь в ее значимости. Но известная оторопь берет. Идея там следующая: на территории сохранилось больше 20 деревянных домов, несколько туда еще довезли из других районов Иркутска. Все их разобрали, заменили сгнившие бревна, украсили свежевыпиленным деревянным узорочьем и потом закрасили и залачили самыми устойчивыми составами, какие знали. Но деревянный дом не вмещает в себя современную технику, поэтому, по сути, их поставили на бетонный мост, под которым скрыли канализацию, воду, отопление, электричество. Жилыми эти дома оставить было невозможно — ни один житель не мог оплатить такую реконструкцию своей избушки, так что людей всех выселили. В избах разместили кафе, рестораны, гостиницы — очень плохо разместили, потому что места там мало. Поэтому под мостом им тоже выделили пространства, а поскольку туда надо заходить, высоту моста под избами пришлось сделать пять метров, и на мосту они смотрятся как памятники на постаменте.
Дерево, конечно, очень красиво, и Валентин Распутин как никто описывал деревянные дома: они у него становятся живыми существами — меняют геометрию, фактуру, помнят своих обитателей, приобретают умудренность. Под старость они невероятно живописны, и в этом предсмертном состоянии Распутин ими восхищался, не знаю, насколько осознавая, что продолжает почтенный романтический жанр любования эстетикой руин. Распад тут принципиально важен для эстетического восприятия. Но когда ты их разберешь и заново соберешь, покроешь всеми составами, дающими ровную фактуру и пестренькую расцветку, обрядишь в новое беленькое деревянное кружево, они выглядят иначе. У меня возникла стойкая ассоциация с американским похоронным обрядом для публичных людей, который изредка случается: покойника тщательно красят и шпатлюют, молодят, наряжают в торжественный костюм, сажают на сцену, правильно подсвечивают, потом открывается занавес и зал скорбящих в последний раз аплодирует усопшему. Эти избы стоят на мосту как на сцене и смотрятся раскрашенными покойниками.
И все, на этом Иркутск кончился. Это удивительный город, в котором практически нет постсоветской архитектуры — я имею в виду в центре. Спальные типовые районы на периферии растут и, насколько я понимаю, процветают, люди стоят на прекрасно остекленных балконах в трусах, пьют пиво, радуются своим и общим победам, все великолепно, любо-дорого смотреть. Но центр — это про смысл города, и он как будто куда-то вышел. 130-й квартал — это вообще-то классическая пешеходная улица, там магазины и рестораны — и там удивительно пусто, мне кажется, кроме туристов там вообще никого нет. Там сделали еще одну пешеходную улицу, Урицкого, это вообще собянинское благоустройство — лавочки, фонари, клумбы, все как надо, только людей нет. Там нет ни одного кафе с уличной террасой, что прямо поражает. Улица начинается от вещевой барахолки и является такой барахолкой люкс — те же китайские штаны, но на вешалках. В этом городе вообще нет того, что называется «праздновать город», «celebrate the city», того, что вслед за Москвой распространилось как-то повсеместно. Не знаю, как это объяснить, в городе 100 тыс. студентов, он должен выглядеть как Москва в момент чемпионата мира по футболу. И никого.
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Я все же вернусь к Павлову. На мой взгляд, поэтика его архитектуры, при всех ее достоинствах, основана на отрицании города. Это в принципе яркая архитектура брутализма, такая есть в Лондоне, в Дели, в Бразилиа, он действительно был очень современный архитектор вполне в мировых координатах, но есть отличие. Каждый его дом строится как «сам в себе город», с намеренно хаотическим нагромождением объемов, на контрасте масштабных сеток, сложных композициях открытых и закрытых пространств, так что, пройдя по объекту, ты не в состоянии понять его плана. Он явно борется со структурой улиц, разрушает ее, то отступая куда-то назад, то заступая на тротуар своими этажами «на ногах». Такого нет ни в Барбикане в Лондоне, ни в Бразилиа, ни в Чандигархе в Индии. Это, конечно, впечатляет и раскованностью, и духом свободы, но есть в этом и некий бунт. Мне кажется, он по-своему реагировал на ту фактуру, которая мучила и пленяла Распутина: так выглядит старый крестьянский двор, отгородившийся от улицы забором, с хаосом строений, покосившимися амбарами, пристройками, сараями, башней старого сортира и т. д.— это такой несколько нетрезвый хаос «особе от города».
Фото: iStock
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
Фото: Коммерсантъ / Анна Черникова
И, продолжая это парадоксальное сходство интуиций пространства двух иркутских дарований, замечу вот что. Распутин — по-своему певец русской колонизации, только понимает он ее по Василию Ключевскому, как бегство от центральной власти в места, где не догонят и можно жить особняком, почитайте его очерк «Русское Устье».
Цитаты из очерка «Русское Устье»
«У русскоустьинцев есть прилог (легенда, предание), по которому их предки прибыли сюда не с юга, как повсеместно шло заселение Сибири по рекам и волокам, а ступили на эту землю значительно раньше с моря, уйдя на кочах от губительных притеснений Ивана Грозного. Прародина их — Русский Север, старые новгородские владения. В 1570 году, как известно, Грозный зело свирепо расправился с новгородской вольницей, массовые казни прокатились валом по всем ее землям, заставляя уцелевших бежать куда глаза глядят. Глаза поморов глядели на восток, куда издавна плавали они за промыслом и где, отрезаемые льдами, провели не одну зимовку, ведая тамошние условия и земли. Вероятней всего, не сразу, не за один переход и не за один год достигли они Индигирки, быть может, в начале исхода и не знали они о ней, но, двигаясь от реки к реке, пользуясь слухами о более прибыльных землицах и решив вовсе скрыться от государева надзора, вышли они наконец к этой реке, по западной протоке, названной потом ими Русской, углубились внутрь и верстах в восьмидесяти от моря основали Русское Жило».
«Но почему Индигирка, неужели нельзя было, минуя по пути реку за рекой, выбрать менее суровую и более благоприятную для проживания даже и на Крайнем Севере, какие они могли искать выгоды? Отдаленность отдаленностью, если они видели в ней спасение, но и в отдаленности без веского примана они не стали бы переходить через край, а тогда это было именно “через край”, глубже на восток никем еще пути не торились. Что действительно потянуло сюда русских, что такого нашли они, что хоть как-то способно было восполнить оставленную родину?»
«Объяснение находилось простое: Крайний Север, тяжелые условия существования, отдаленность от цивилизации, жизнь в окружении инородцев, последняя степень изолированности (русскоустьинцев долго не брали даже и на военную службу) как нельзя лучше способствовали сбережению всего своего, вечная мерзлота и для этого случая оказалась прекрасной консервативной средой, веками оставляющей в собственном виде все, что в нее попадает. И с причинами этими надо считаться, они действительно значили много, но считаться с ними надо как с условиями, способствовавшими сохранению того, что имело невероятную силу сопротивления и с самого начала поставило себе целью сопротивление. Надо не забывать, что, в сущности, в тех же природных и инородческих условиях находились русские всюду на Крайнем Севере, но большинство их рядом с сильным народом объякутилось и наполовину потеряло родной язык. Что там наполовину! Майдель в своей книге рассказывает, как в большой русской деревне в Олекминском округе, куда он заезжал, ни один человек не понимал по-русски. Прежние русские на Колыме называли себя колымчанами, в ста верстах от Русского Устья к югу на Индигирке — индигирщиками, понимая, что они и не русские и не якуты, а что-то среднее, перемешанное и перетолченное, ставшее принадлежностью местности, а не национальности».
Павлов бежит оттуда же, из порядка процветающего русского имперского города, только бегут у него не люди, а корпорации — Главвостоксибстрой с Иргиредметом. Если бы не их сила, кто бы ему дал при Брежневе строить такие дома по индивидуальному проекту и плевать на постановления Госстроя СССР — они же все из красного кирпича, а не из панелей. Так в Москве только дома ЦК и Совмина можно было строить. Так что конфликт Распутина и Павлова — это, убирая все детали, конфликт двух экспансий одной цивилизации. Народное бегство восстало против догоняющего государства и пожрало его. И дальше тишина.
Думая про известную таинственность судьбы этого великого города, я много читал Распутина — надо сказать, его тексты, в которых бесконечное отчаяние мало отличимо от бесконечного озлобления (как в рассказе «Не могу-у…») и которые тем не менее великолепны, очень помогают если не понять, то почувствовать Иркутск.
Цитаты Валентина Распутина (из книги «У нас остается Россия»)
«...Есть города, которые насчитывают многие сотни и даже тысячи лет. Стоят они сановито и важно, изо всех сил сберегая с помощью лучших граждан своих старину и доблесть. И есть громкие современной славой города, которым только десятки лет, но которые в праздничных перечнях норовят выступить вперед за счет своей индустриальной мощи и молодеческих, через каждые пять годков, юбилеев. Иркутск, мой родной город, по этим мерам в среднем возрасте: три и четверть века прошло, как в 1661 году енисейским сыном боярским Яковом Похабовым был срублен на Ангаре “против Иркута-реки на Верхоленской стороне государев новый острог”. И, как я представляю себе: немало пострадавший в новейшие времена от скорых и неумелых пластических операций, от горячей бездумной силы по части сносов и перестроек, Иркутск, однако же, сумел покуда сохранить свое лицо, не в пример другому сибирскому городу — Омску, который его полностью потерял, или Новосибирску, который его никогда не имел».
«Есть особенный час, в который легко отзывается Иркутск на чувство к нему. Приходится этот час на раннюю пору летнего рассвета, когда еще не взошло солнце и не растопило, не смыло горячей волной настоявшиеся за ночь, взнятые из недр своих запахи, пока не разнесли их торопливые прохожие, а редкую и недолгую тишину не погубил машинный гуд. Лучше всего очутиться в такую пору в старом Иркутске, в одном из тех его уголков, где не столько в ветхости и разоре, сколько в службе пока и красоте сохранились одной общиной деревянные дома. И стоит лишь вступить в их порядок, стоит сделать первые шаги по низкой и теплой теплом собственной жизни улице, как очень скоро теряешь ощущение времени и оказываешься в удивительном и сказочном мире, из той знаменитой сказки, когда волшебная сила на сто лет заговорила и усыпила, оставив в неприкосновенности, все вокруг. И уже не слышишь полусонного и размеренного женского голоса, объявляющего из-за Ангары о прибытии и отправлении поездов, не видишь возникающих иногда перед глазами, как огромные неряшливые заплаты, новых каменных зданий, не замечаешь сегодняшних примет — ты там, в этом мире столетней давности».
«Что и говорить! — правители случались разные; как никакому другому городу в Сибири и закрепленному за ним краю пришлось настрадаться Иркутску от власти всевозможных временщиков, от их лихоимства и самоуправства, и все же он продолжал расти, хорошеть и богатеть, существуя как бы по своим собственным законам, умея и охранять, и возвышать себя, и с достоинством переносить потери на протяжении всей своей истории».
А потом, чтобы все же понять, прочитал статью Дмитрия Быкова (признан в РФ иноагентом) о Распутине, и там есть одно важное, на мой взгляд, обобщение: «Ведь интеллигенция 70-х — надо же когда-нибудь сказать об этом честно — была монолитна. Были расхождения у Сахарова и Солженицына — но они были в одной лодке; деревенские с понятным скепсисом смотрели на городских — но поддерживали друг друга <...>. Вообще советское искусство, загнанное в цензурные силки и идейные рогатки, брало в это время главные свои вершины. В 1974 году выслали Солженицына, повесился Шпаликов, уехали Синявский и Некрасов. И в конце 70-х все начало загибаться: уехал Аксенов, погибла Шепитько, умер Трифонов, умер Высоцкий, совсем скоро — умерли Авербах, Тарковский, Аркадий Стругацкий, и стало ясно, что будущего у этого проекта нет. Точней, его будущее — вырождение» («Дилетант», №4, 2019).
Города тоже умеют, мне кажется, высказать мысль о судьбе проекта, потерявшего свое будущее.