Пока есть время почитать

Обычно мы ограничиваемся коротким обзором новых книг. Но выходные зимой — это время читать книги, а не о книгах. Время литературных удовольствий. Вот возможность получить небольшую их порцию.

«Новое литературное обозрение»

Из аннотации. «Святочный рассказ — вид календарной прозы, возникший на фольклорной основе,— попал в поле зрения исследователей сравнительно недавно. Монография Елены Душечкиной представляет собой первый и наиболее значительный опыт изучения этого феномена в отечественном литературоведении. Автор рассказывает историю возникновения и формирования жанра святочного рассказа в России, прослеживая его судьбу на протяжении трех столетий — от XVIII века до настоящего времени. На обширном материале, включающем в себя архивные записи фольклорных текстов и литературные произведения, напечатанные в русских периодических изданиях XVIII–XX веков, Елена Душечкина раскрывает художественную природу жанра и выделяет характерные для него основные темы. В качестве приложения к книге читателю предлагается подборка святочных рассказов, составленная самим автором монографии и включающая тексты, изначально появившиеся в русских журналах и сборниках второй половины XIX — начала XX века. Елена Душечкина (1941–2020) — доктор филологических наук, профессор СПбГУ, выдающийся специалист по русской литературе и культуре». Вот фрагмент главы «Рождественская елка в жизни и в литературе».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

В 1840-х годах в текстах зимнего календарного цикла начинают появляться сюжеты о рождественской елке, не свойственные более ранним святочным произведениям. Именно в это время елка окончательно входит в русский быт. Процесс «прививки елки» в России был не только долгим, но и по временам весьма болезненным. Он длился около двух веков, самым непосредственным образом отражая настроения, пристрастия и состояние различных слоев русского общества. Елка на пути завоевания популярности должна была ощутить на себе и восторг, и неприятие, и полное равнодушие.

Не засвидетельствованный в русском народном обряде обычай рождественской или новогодней елки¹ ведет свое начало с Петровской эпохи.

Высказывания о том, что она «первоначально сделалась известною в Москве с половины XVII века», откуда и перешла в Петербург², как кажется, не имеют под собой никакой реальной почвы. Петр I, испытывая комплекс национальной неполноценности, по возвращении домой после первого путешествия за границу «устраивает экстралегальный переворот, вплоть до перемены календаря»³. Согласно царскому указу от 20 декабря 1699 года, впредь предписывалось вести летоисчисление не от сотворения мира, а от Рождества Христова, а день «новолетия» перенести с 1 сентября на 1 января. Попутно вводился западный обычай празднования Нового года: в его ознаменование в этот день было велено пускать ракеты, зажигать огни и «украсить дома от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых»⁴.

Эта малозаметная в эпоху бурных событий деталь и явилась началом долгого процесса усвоения елки в России. Петровское нововведение, однако, еще сильно отличалось от знакомого нам обычая: во-первых, в новом обряде, наряду с елью, рекомендовалось употреблять и другие хвойные растения, во-вторых, помимо целых деревьев (со стволом, а значит, и внешними очертаниями дерева, его формой), использовались ветви, и наконец, в-третьих, елки предписано было устанавливать не в помещениях, а снаружи — на воротах, дорогах, крышах трактиров (которые по этой причине получали иногда в народе название «елок») и т. п. Украшения из хвои становились, таким образом, элементом городского праздничного пейзажа. Вспомним хотя бы «древнее общественное здание» (т. е. кабак) в пушкинской «Истории села Горюхина», «украшенное елкою и изображением двуглавого орла». На первых порах елка была связана не с Рождеством, а с Новым годом; символом Рождества она становится гораздо позже. Указ Петра является едва ли не единственным документом по истории елки в XVIII веке. По крайней мере, в известных описаниях святочных и рождественских обычаев этого времени елка не упоминается.

На новом этапе и в совершенно иной форме мы встречаемся с елкой только в следующем столетии, и не исключено, что эта встреча имеет к петровскому указу весьма косвенное отношение. На этот раз она состоится в сильно онемеченном Петербурге, который со временем превратился в настоящий рассадник рождественского дерева, как тогда на немецкий манер называлась елка. Обосновавшиеся в Петербурге немцы продолжали отмечать Рождество и Новый год, соблюдая привезенные с родины обряды.

Процесс усвоения елки в России на первых порах носил замедленный характер. В начале 1830-х годов она все еще воспринималась как специфическая черта петербургских немцев, что засвидетельствовал Марлинский, рисуя в повести «Испытание» этнографическую картину святочного Петербурга: «...глазам восхищенных детей предстает Weihnachtsbaum [рождественское дерево.— Е. Д.] в полном величии...»⁵ Остальное население столицы относилось к елке по меньшей мере равнодушно, а журнальная информация о святочных маскарадах и балах 1830-х годов о елках даже не упоминает⁶. И только к концу этого десятилетия освоенное петербургской знатью рождественское дерево, получив название «елки», начинает мало-помалу завоевывать и другие слои населения столицы.

И вдруг на рубеже 1840-х годов последовал взрыв. «Елочный ажиотаж», охвативший в это время Петербург, нуждается в объяснении. Думается, что мода на «немецкое нововведение», которое из домов петербургской знати распространялось по менее состоятельным домам, подкреплялась модой на немецкую литературу, и прежде всего на Гофмана, «елочные» тексты которого пользовались большой популярностью. «Щелкунчик» и «Повелитель блох»⁷, выходившие к Рождеству отдельными изданиями, предоставляя детям специальное праздничное чтение, попутно способствовали распространению в российских домах обычая рождественской елки, а иллюстрации к ним помогали закреплению ее зрительного образа⁸.

В начале сороковых годов елка становится если и не всеми освоенной, то, по крайней мере, широко известной разным слоям населения столицы. В это время «Северная пчела» уже печатает объявления о продаже елок, елочных игрушек и рождественских подарков для детей⁹, детский журнал «Звездочка» публикует тексты с «елочным» сюжетом10, а этнографы при описании русских народных святок уделяют внимание и этому иноземному обычаю¹¹. В 1847 году уже вполне понятной читателям была фраза Некрасова в одной из его рецензий:

«Все же случайное походит на конфекты на рождественской елке, которую так же нельзя назвать произведением природы, как какой-нибудь калейдоскопический роман фабрики Дюма — произведением искусства»¹².

К сороковым годам относятся первые сведения об устройстве елок для детей в некоторых состоятельных домах¹³, а в 1852 году в Екатерингофском вокзале была проведена первая публичная елка¹⁴.

В домах петербургской знати устройство роскошной елки становится делом престижа, возбуждая дух соревнования и соперничества¹⁵.

И все же отношение к «немецкому нововведению» не отличалось полным единодушием. Даже жители Петербурга зачастую не признавали елки, относясь к ней как к очередному западному новшеству и считая ее устройство посягательством на национальную самобытность. Елка очевидно раздражала своей «нерусскостью» и воспринималась защитниками старины как уродливое и незаконное вторжение в народный святочный обряд, который необходимо было бережно сохранить во всей своей неприкосновенности. Так, И. Панаев, известный уже нам как защитник старинных русских святок, с осуждением и горечью вспоминая праздник елки в доме одного разбогатевшего петербургского барина, писал с раздражением:

«В Петербурге все помешаны на елках. Начиная от бедной комнаты чиновника до великолепного салона, везде в Петербурге горят, блестят, светятся и мерцают елки в рождественские вечера. Без елки теперь существовать нельзя. Что и за праздник, коли не было елки?»¹⁶

«Новое литературное обозрение»

Из аннотации. «Новая книга Виталия Задворного — это первое научное исследование гастрономии древности на русском языке. Написанное на основании анализа древних текстов, оно охватывает период от истоков человеческой цивилизации до завершения эпохи Античности: читатель узнает, какие древние державы склонялись к пиву, а какие к вину, какие специи были в ходу в Элладе, как воспевали яства и пиры поэты Античности и как древнеримские богачи готовили такую экзотическую дичь, как павлинов и фламинго. В работу Задворного входит первый полный, подробно откомментированный перевод древнейшей сохранившейся европейской кулинарной книги — “De re coquinaria” Апиция. Виталий Задворный — кандидат философских наук, переводчик, главный редактор Католической энциклопедии, автор вышедшей в “НЛО” книги “Французская кухня в России и русской литературе”». Вот глава «Кулинарные книги Эллады».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Кулинарные книги Эллады

Древняя Эллада создала не только философию, театр и архитектуру, прекрасные образцы которых и по сей день вдохновляют и придают импульс творческой мысли, но и превратила в высокое искусство кулинарию.

Если первого известного винодела и торговца вином — Хаа — мы встретили в Древнем Египте, первый пивовар Ур-Энлиль был родом из Древней Месопотамии, а первыми поварами стали представители Урарту Муида и Алуани, то древнейшего из известных кулинарных авторов — Митека из Сиракуз — мы встречаем уже в конце V века до нашей эры в Древней Греции. Платон в диалоге «Горгий» пишет:

«Пекарь Теарион, Митек, тот, что написал книгу о сицилийской кухне, и трактирщик Сарамб, все удивительные мастера ухаживать за телом: у одного дивный хлеб, у другого — приправы, у третьего — вино»¹⁷.

Теариона мы всё же склонны считать первым известным пекарем, ведь Муида и Алуани, по-видимому, были всё же поварами, а не пекарями. Имя Теариона сохранилось также в приводимых Афинеем фрагментах греческих комедиографов Антифана и Аристофана, последний из которых образно называет пекарню Теариона «обителью печей»¹⁸.

Греческий писатель рубежа II и III веков нашей эры Афиней создал обширное сочинение «Пир мудрецов», большая часть которого посвящена древнегреческой и частично римской гастрономии. Это основной источник наших сведений о кулинарном искусстве древних греков. Книгу «Пир мудрецов» перевел на русский замечательный филолог-классик Николай Тимофеевич Голинкевич. Нам предстоит очень часто обращаться к его блестящему переводу.

«Пир мудрецов» — не кулинарная книга, а некоторое лишенное какого-либо единого плана и систематизации собрание сведений о греческой кухне, блюдах, продуктах, винах, сообщения о которых перемежаются историческими рассказами, сведениями о географии, а также филологическими изысканиями. Тем не менее непреходящая ценность «Пира мудрецов» заключается в том, что автор приводит огромное число цитат из несохранившихся сочинений древнегреческих авторов, имена некоторых из них дошли до нас только благодаря Афинею.

Расцвет древнегреческой гастрономической литературы начался с конца V века до нашей эры. Сохранились упоминания о пятнадцати авторах книг по кулинарии, среди которых упоминаемый Платоном Митек, а также называемые Афинеем. Это авторы текстов под названием «Поваренная книга» Главк Локридский¹⁹, Дионисий²⁰, Эрасистрат²¹, Гераклид²², Эпэнет — автор труда «Кулинарное искусство»²³, Артемидор, ученик Аристофана Византийского, автор «Поваренного глоссария»²⁴, Хрисипп Тианский — автор «Хлебопечения»²⁵, Энигм, Гегесипп, Метробий и Фест, написавшие книги о выпечке²⁶, Иатрокл и Гарпократион Мендесийский — авторы текстов с одинаковым названием «О лепешках»²⁷, и Эвтидем — автор книги «О солонине» ²⁸. Также известны труды под названием «О пище», авторами которых были врачи: Филотим, Мнесифей Афинский, Гикесий из Смирны²⁹. К сожалению, ни одна из перечисленных древнегреческих кулинарных книг не сохранилась.

В так называемой новоаттической комедии — греческой комедии эпохи эллинизма — одним из ключевых героев является повар³⁰. Так, в комедии Батона «Благодетели» повар признается, что не спит ночами, при свете светильника изучая кулинарные книги и размышляя о творчестве «сказочных кулинаров» прошлого.

... Мы ночей не спим,
И не приляжем, вечно при светильнике
Все с книгою в руках сидим, расследуя,
Что завещал Симонактид Хиосский нам,
Что Тиндарих, что Зопирин и что Софон³¹.

Другой повар, наоборот, читает кулинарные книги с утра:

С утра увидишь: я сижу над книжкою,
Расследую малейшие подробности
Искусства кулинарного³².

В комедии Эвфрона «Братья» повар, наставляя ученика, перечисляет знаменитых коллег по цеху — «вторых семь мудрецов». Первыми семью мудрецами считались древнегреческие мыслители, начиная с Фалеса: от них было принято отсчитывать историю философии. Каждый из «поваров-мудрецов» прославился каким-то своим особым блюдом:

Агис Родосский жарил рыбу лучше всех;
Нерей Хиосский пек угрей под стать богам;
Спартанскую похлебку Ламприй выдумал;
Афинский Хариад блистал яичницей;
Евфиний — кашей; Афтенет — колбасами;
Аристион — морским ершом для складчины.
Они теперь для нас — вторые семеро
Таких же славных мудрецов, как в древности³³.

Образ повара присутствует и во многих других комедиях этой эпохи³⁴.

Наиболее роскошными были три греческие кухни: сицилийская, сибаритская и хиосская, которые славились необычайным разнообразием и изысканностью блюд³⁵. Сицилия и Сибарис, относящиеся к нынешней Италии, в то время входили в Великую Грецию. Сибарис был основан греческими колонистами около 720 года до нашей эры на юге Италии — в Калабрии. Этого города уже не существует, но его название живет и по сей день: словом «сибарит» называют человека, живущего роскошной жизнью. О сицилийской кухне написал книгу упомянутый выше Митек. Платон, который трижды посещал Сицилию, отметил роскошь местной кулинарии словами «сицилийское разнообразие блюд»³⁶.

Кроме поваров и авторов, описывавших блюда, начиная с V века до нашей эры, то есть с эпохи Классики, известны имена гурманов — ценителей кулинарного искусства. Один из первых известных нам гурманов — философ Филоксен, ученик знаменитого Анаксагора. Другой гурман-философ, Аристоксен, автор древнейшего сохранившегося трактата по теории музыки, принадлежал к школе киренаиков, которые полагали, что цель человеческой жизни — наслаждение. Его именем был назван приготовленный особым образом «Аристоксенов окорок». По сообщению Афинея, Аристоксен «приказывал поливать на ночь салат-латук в своем саду водой, смешанной с вином и медом. Собирая наутро зелень, он приговаривал, что земля приносит ему готовые пирожные»³⁷. Еще один гурман — афинский оратор IV века до нашей эры Каллимедонт, которого прозвали Лангустом за безмерную любовь к этому лакомству. Его высмеивали также и за то, что он, в отличие от афинских граждан-патриотов, готовых отдать жизнь за родину, был готов сделать то же самое за вареную свиную матку³⁸.

Самым известным греческим гурманом стал современник Аристотеля поэт Архестрат из Сиракуз, или, как его еще называют, Архестрат из Гелы — точно не известно, в каком из этих городов он родился. Он стал автором написанной гекзаметром гастрономической поэмы, от которой сохранилось 62 фрагмента, содержащих 334 стиха, которые приводит Афиней. Эту поэму разные греческие писатели называли по-разному, наиболее известно название «Hedypatheia» — «Сладкая жизнь», или «Искусство жить роскошно» (примерно такое наименование имеет английский перевод ее фрагментов — «Life Of Luxury»). Это произведение содержало описание многочисленных блюд, из которых внимание Афинея привлекали по большей части блюда из даров моря. Афиней рисует образ гурмана и сибарита Архестрата, называя его «бытописателем пиров» и человеком, объехавшим «целый мир ради вожделений желудка и того, что ниже»³⁹. Владимир Сергеевич Филимонов, русский поэт и друг Александра Сергеевича Пушкина, дает гурману более возвышенную характеристику:

Тогда как в Греции Сократ
Законодатель был рассудка,
Еды учитель, Архестрат,
Законодатель был желудка⁴⁰.

«Бомбора»

Из аннотации: «Джордж Мэллори и Эндрю Ирвин были участниками британской экспедиции на Эверест в 1924 году, стремясь первыми в мире достичь его вершины. 6 июня 1924 года альпинисты отправились на штурм из последнего лагеря на высоте около 8170 метров, 8 июня команда была замечена приблизительно в 240 метрах от вершины, после чего Мэллори и Ирвин навсегда исчезли. До сих пор доподлинно неизвестно, достигли ли они вершины или нет. Эта книга — об истории, политике, амбициях, альпинизме и, конечно, любви к горам». Вот фрагмент первой главы книги — «На другой горе».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Горе

В день, когда Джордж Мэллори и Сэнди Ирвин пропали без вести на Эвересте, другая группа британских альпинистов медленно поднималась к вершине другой горы и при совсем иных обстоятельствах. Грейт-Гейбл, высотой почти 900 метров, несложная для восхождения, но ее называют самым прекрасным из английских пиков. Это одна из вершин Кембрийских гор, отделяющих Уэльс от Англии, и с нее видно с десяток холмов и скалистых обрывов Озерного края, где многие британские альпинисты впервые почувствовали свободу открытого пространства и испытали на себе силу ветра, дождя и снега, нащупывая замерзающими руками надежные зацепы на стенах из гранита и сланца.

Печальная процессия состояла примерно из 80 мужчин и женщин, в основном членов альпинистского клуба Fell And Rock Climbing, основанного в 1906 году любителями восхождений исключительно в английских холмах. Среди присутствующих были секретарь клуба Лесли Сомервелл, чей брат Говард поднимался сейчас на Эверест, и Артур Вейкфилд, президент клуба с 1923 года. Вейкфилд работал врачом в экспедиции на Эверест в 1922 году и был первым, кто пришел на помощь альпинистам, сметенным лавиной на Северном седле, которая заживо похоронила семерых шерпов-носильщиков. Что такое смерть, Вейкфилд знал не понаслышке.

Наиболее заметной фигурой на Грейт-Гейбл в тот день был Джеффри Уинтроп Янг. Он шел позади всех, поддерживаемый своей супругой Элеонорой, и медленно перебирался по мокрым, скользким валунам. Дождь лил так сильно, что сорвал накидку со спины Янга. Многие считали его величайшим английским альпинистом своего времени, он был наставником Мэллори, и именно благодаря ему Мэллори и Вейкфилд получили приглашение в экспедицию на Эверест. Для Янга восхождение на Грейт-Гейбл стало первым после потери ноги от взрыва австрийского снаряда в ночь на 31 августа 1917 года на горе Сан-Габриэль в битве при Изонцо в Италии. Тогда после ампутации он самостоятельно преодолел более 25 километров, чтобы не попасть в плен. Впоследствии Янг, одаренный поэт и прекрасный оратор, взойдет на Маттерхорн с протезом собственной конструкции, но пока он пытался сохранить равновесие и не отставать от других. Янг отправился на Грейт-Гейбл по приглашению Вейкфилда, чтобы участвовать в открытии мемориальной бронзовой доски с именами погибших на войне членов клуба и освятить в их память участок земли, купленный оставшимися в живых и переданный британскому народу.

Несколькими месяцами ранее, 13 октября 1923 года, Вейкфилд вручил документы на землю представителю National Trust на традиционном ежегодном ужине клуба в близлежащей деревне Конистон.

«Эти бумаги,— сказал он, выступая в тот вечер перед собравшимися,— напоминание о наших друзьях, которые погибли за страну, с которыми мы ходили по этим горам и чьей дружбой дорожили. Они заплатили высочайшую цену. Мы вверяем вам память об этих людях, надеемся и верим, что грядущие поколения будут вдохновляться тем же чувством самопожертвования и преданности великой цели». Затем в полной тишине зачитали имена погибших.

Многие из присутствовавших на октябрьской встрече теперь собрались на вершине Грейт-Гейбл. Мемориальную доску прикрывал промокший от дождя «Юнион Джек» — тот самый флаг, который развевался на мостике линкора «Бархэм» 5-й эскадры Королевского флота в Ютландии.

Артур Вейкфилд решил предварить открытие памятника речью. Он говорил о родине, о красоте окружающих пустошей, о духе свободы, который побудил людей отправиться на войну.

Присутствовавший репортер газеты The Manchester Guardian напишет позднее, что это были «вдохновляющие слова, которые напомнили о страшных годах испытаний и самопожертвования».

Риторика Вейкфилда была проникновенной и искренней, однако Янга поразила его внешность. Последний раз они виделись еще до войны. Оба были представителями британской элиты.

Они родились с разницей в полгода в 1876-м, вместе учились в Тринити-колледже во время, когда не менее 190 членов британского парламента, то есть треть палаты, были выпускниками Кембриджа, и 68 из них — из Тринити. Янг запомнил Вейкфилда как невысокого широкоплечего парня с привлекательной улыбкой и вьющимися волосами, который нравился всем. Он порекомендовал Вейкфилда капитану Перси Фаррару из Альпийского клуба и Комитета Эвереста как кандидата в экспедицию из-за его недюжинной силы. Вейкфилд, известный в кругу друзей как Неспящий, очень любил ходить. В 1905 году он установил рекорд в Озерном крае, за 22 часа и 7 минут пройдя по горам 95 километров, поднявшись и спустившись в общей сложности более чем на 7 километров. Восхождениями Вейкфилд начал заниматься в Швейцарии в 1893 году, а весной 1894-го впервые попробовал свои силы на скалах Озерного края. Мощный, осторожный, методичный, он всегда лазал надежно, без срывов.

Но теперь рядом с Янгом стоял и готовился стянуть с монумента флаг совсем другой человек — будто тень прежнего Вейкфилда, мужчина со взглядом, устремленным в прошлое, сосредоточенный на том, что невозможно забыть, от чего невозможно избавиться. Неожиданно тучи ненадолго расступились. Как писал Янг, «лучи солнца пробились к земле, и в туманном ореоле моросящего дождя я на несколько мгновений снова увидел Вейкфилда таким, каким он был в беззаботной юности». Другие вспоминают, как Вейкфилд, когда монумент открыли, внезапно прекратил говорить, словно запнулся, а затем начал всхлипывать. На мемориальной доске теперь были видны имена погибших — тех, кто превратился в кровавый туман, застрял навсегда в колючей проволоке, утонул в грязи, задохнулся в маслянистой слизи газа, повис с переломанными конечностями на таких же обломанных ветвях сожженных деревьев; имена тех, чьи тела, раздувшиеся и почерневшие от мух, с черепами, обглоданными крысами, лежали в окопах и чья кожа быстро стала цвета серой земли — цвета смерти. По словам сына Вейкфилда, на Грейт-Гейбл его отец последний раз проявил эмоции. До конца жизни он ни разу не заговорил о войне, но был снедаем лютой ненавистью ко всему немецкому.

Один из присутствующих начал медленно читать вслух фамилии погибших: Бейнбридж, Бенн, Блэр, Клей, Флетчер... Всего их было 20. 20 членов клуба, в котором состояли 450 мужчин и женщин — от юных до пожилых. Такие списки стали слишком обыденными. Свою последнюю книгу — «О горном ремесле», опубликованную в 1920 году, Янг посвятил 50 безвременно ушедшим друзьям; лишь немногие из них погибли в горах, остальные — в окопах. В другой книге, «Горы Сноудонии», он вспоминает веселое довоенное время, когда альпинизм был свеж, как рассвет, и таких же юных альпинистов того поколения — Джорджа Мэллори, Зигфрида Херфорда, Джона Кейнса и Джеффри Кейнса, Котти Сандерс, Дункана Гранта, Роберта Грейвса, Джорджа Тревельяна и многих других.

Они часто собирались в Уэльсе, у перевала Ланберис, в месте, известном как Пен-и-Пасс. Днем занимались скалолазанием, а по вечерам пели, декламировали стихи, спорили и даже ссорились. Они были до невозможности наивны, их помыслы и устремления в новом веке — чисты, а значение имели искренность и красота, верность и дружба. Янг был вдохновителем и организатором этих собраний и с самой первой встречи в 1903 году фиксировал каждое событие в фотоальбоме, названном «Дневник Пен-и-Пасса». Красивые, с тонкими чертами лица, невинные взгляды — 23 героя фотоальбома погибнут на войне, еще 11 — получат такие тяжелые ранения, что либо навсегда оставят альпинизм, либо им придется преодолеть огромные физические трудности — собственно, как и самому Янгу.

В числе имен, прочитанных с мемориала в этот холодный и ветреный день, было два, которые особенно занимали мысли Янга. Первое — Хилтон Лоуренс Слингсби, брат его жены Лен, стоявшей сейчас недвижно рядом. Джеффри был старше ее на 20 лет, и, вглядываясь в скалы и туман, он видел лицо Хилтона — тогда девятилетнего мальчика, которого впервые привел на эту самую гору. Затем Янг вспомнил 20 августа 1917 года, когда в Италии получил письмо с сообщением, что Хилтон после трех лет на фронте, уже получивший тяжелое ранение, «пал в бою» — формулировка, которая могла означать какую угодно смерть.

Второе имя — Зигфрид Херфорд. Зигфрид, погибший под Ипром в 1915 году,— друг Мэллори и, возможно, лучший скалолаз своего времени. По воспоминаниям Янга, он был «поэтом в душе», человеком, который появлялся и исчезал, «словно ветер, и был настолько близок к свету и духу гор, что его мастерство на скалах казалось совершенно естественным». Херфорд более других завсегдатаев Пен-и-Пасса вдохновлял Янга мечтать. «Когда мы собирались здесь,— пишет он,— то оказывались выше всех забот, которые оставались внизу, как облака по обе стороны перевала».

Памятные мероприятия, подобные тому, в котором сейчас участвовал Янг, проводились, чтобы уменьшить боль переживаний. В августе 1917 года, когда всем казалось, что война будет продолжаться вечно, Янг записал в дневнике перечень погибших друзей — 25 имен, и оставил место для 25, кого считал знакомыми. Но еще в Ипре в 1915 году он обходился без перечней и говорил о погибших на гораздо более личном уровне, что отмечено в его книге «Благодать забвения»: «Я знал, что в моем окружении на фронте было много юношей, которые могли бы стать лидерами как в альпинизме, так и в политике. Я видел Твигги Андерсона, отличного наездника и яркого ученого, кстати, он окончил Итон; Теренса Хикмана из Кингса, который дружил со многими альпинистами; футболиста Дж. Рафаэля, которого я как-то пригласил в Уэльс на восхождение и который бегал по крутым склонам, пружиня на мысках и объясняя мне, что это самый правильный способ подъема на гору. Все они погибли неподалеку от нас, и новости об этих смертях поступали постоянно и неотвратимо. Число потерь, и не только среди друзей-скалолазов, продолжало расти. Самые дорогие из ушедших — Уилберт Спенсер из Ла-Басе, замечательный спортсмен Кеннет Пауэлл, мой близкий друг Найджел Мэдан, Вернер из Кингса, двоюродные братья Джон и Хорас Кеннеди. На других фронтах от нас ушли К.К. Карфри, Гай Батлин, братья Руперт и Бэзил Брук, Джулиан и Билли Гренфелл... Гилберт Хузгуд, красивый высокий юноша, прибежал ко мне взволнованный, он случайно встретил своего брата, когда тот с ротой маршировал через Ипр, и они, разговаривая, шли рядом довольно долго. А вскоре после этого я повез Гилберта на юг, чтобы он мог навестить могилу брата — его похоронили в тихом, красивом месте, и Ги дю Морье, полковник, под началом которого служил брат Гилберта, был более чем любезен с нами. Едва мы успели вернуться в Ипр, как узнали о гибели дю Морье. Хузгуд вскоре занял место брата и тоже пал на поле брани».

Летом 1914 года Янг был в Церматте — совершал восхождение вместе с Херфордом. Во всей Европе держалась такая прекрасная погода, что ее будет вспоминать целое поколение,— последние тихие дни до того, как мир превратился в грязь, а солнце в небе стало просто свидетельством того, что ты пока еще жив. Ошеломленный мешаниной чувств и эмоций — ужаса, недоверия, растерянности, ожидания катастрофы, Янг примчался в Лондон. Он вспоминал: «Я присутствовал на митинге за мир на Трафальгарской площади, последнем протесте тех, кто вырос в эпоху цивилизованного мира, затем псы войны взвились на дыбы». Сорок лет спустя, незадолго до своей смерти, он напишет: «После двух мировых конфликтов люди ожесточились, и теперь едва ли кто вспомнит колоссальный крах жизненных устоев, коим стал для нашего поколения рецидив варварской войны».

Янг — второй сын сэра Джорджа Янга, баронета Формоза-Плейс, родился в семейном доме XVIII века на берегу Темзы. Его мать была ирландкой, великолепной рассказчицей и прекрасной хозяйкой. В доме постоянно принимали множество гостей, в числе которых были далеко не безызвестные личности: и Роберт Баден-Пауэлл, британский военачальник, основатель скаутского движения; и поэт-лауреат лорд Альфред Теннисон; и Роджер Кейсмент, британский дипломат, ирландский националист и борец за права человека, который в 1911 году был посвящен в рыцари за разоблачение зверств работорговцев в Бельгийском Конго, а в 1916-м повешен в Лондоне за государственную измену. Детство Янга нельзя назвать спокойным, он жил за городом и днями напролет пропадал на улице в любую погоду и в любое время года, играя и гуляя средь серебристых буков, плакучих ив, могучих тисов и старых вишневых деревьев, плоды которых были до невозможности кислы. Благодаря такому времяпрепровождению он полюбил все краски и проявления природы — реки и ветер, горы и дождь... Янг не был религиозен в ортодоксальном смысле этого слова, но все существо его было пронизано радостным стремлением к чуду красоты и дружбы, жаждой жизни.

В Мальборо, в школе, 733 выпускника которой погибли в окопах, он был популярен: красивый юноша, обладавший поэтическим даром и выдающимися спортивными способностями. В Кембридже он стал альпинистом, лазая как по горам, так и по готическим крышам университетских колледжей.

Это он написал анонимный «Путеводитель скалолаза по крышам Тринити», положив таким образом начало долгой традиции незаконных полуночных вояжей по черепице, водосточным трубам и гаргульям. По окончании университета в 1898 году Янг уехал за границу, прожил три года во Франции и Германии и выучил оба языка. Германия захватила его сердце; он перевел баллады Шиллера и стихи немецкого лютеранского теолога Дитриха Бонхёффера, ставшего впоследствии участником антинацистского заговора. В 1902 году Янг вернулся в Англию, чтобы занять должность преподавателя в Итоне, где познакомился с молодым Джоном Мейнардом Кейнсом, с которым позже стал заниматься восхождениями в Альпах.

Джорджа Мэллори Янг впервые увидел в 1909 году на ужине в Кембридже. На Пасху он позвал Мэллори на Пен-и-Пасс, а следующим летом пригласил отправиться в Альпы, где к ним присоединился Дональд Робертсон, близкий друг Янга. Они поднялись на несколько вершин, и на одной из них, на юго-восточном гребне Нестхорна, Мэллори чуть не погиб. На том восхождении он лидировал, пробираясь по неровному льду в поисках пути в обход третьей из четырех огромных скальных башен, преграждавших путь по гребню. Как позже вспоминал Янг: «Внезапно я увидел, как сапоги Мэллори совершенно беззвучно соскочили со скалы, и так же бесшумно что-то промелькнуло мимо меня и исчезло из виду. В момент срыва Мэллори проходил нависающую часть стены, так что зацепиться ему было не за что. Я успел подумать, бросившись всем телом на связывавшую нас веревку, что она не выдержит такого рывка. В следующий момент меня дернуло и потащило, веревка терлась о скалу вместе с моими руками. Я даже не успел сообразить, что делать дальше,— настолько быстро пролетели в голове мысли».

Чудом веревка выдержала, и Мэллори остался невредим. В другой своей книге — «На высоких холмах» — Янг восхищался своими спутниками на том драматическом восхождении: «Оба они ценили жизнь, она для них была сокровищем, но одновременно и талантом, который тратился на благо других.

Ни один из них не задумался бы рискнуть и потерять ее, если бы таким образом смог помочь сохранить в мире великий дух приключения...»