«Левочка, голубчик, вернись домой»

19 (6*) октября

* Здесь и далее в скобках дата по старому стилю

✑

Из дневников Льва Толстого (здесь и далее указано «дневники», так как Толстой вел несколько тетрадей с записями, все они издавались в разное время)

«Встал бодрее, не очень слаб, гулял...»

✉

Из письма Льва Толстого Владимиру Черткову (близкий друг писателя, редактор и издатель его произведений)

«Получил ваше письмо, милый, дорогой друг, и, как мне ни грустно то, что я не общаюсь с вами непосредственно, мне хорошо, особенно после моей болезни или, скорее, припадка (16 (3) октября у Толстого во сне случился продолжительный обморок с судорогами.— W). Сашин отъезд, приезд и влияние Сергея и Тани (речь о детях Толстого.— W), и теперь моя болезнь имели благотворное влияние на Софью Андреевну, и она мне жалка и жалка. Она больна и все другое, но нельзя не жалеть ее и [не] быть к ней снисходительным. И об этом я очень, очень прошу вас ради нашей дружбы, которую ничто изменить не может, потому что вы слишком много сделали и делаете для того, что нам обоим одинаково дорого, и я не могу не помнить этого. Внешние условия могут разделить нас, но то, что мы — позволяю себе говорить за вас — друг для друга, никем и ничем не может быть ослаблено.

Я только как практический совет в данном случае говорю — будьте снисходительны. С ней нельзя ни считаться, ни логически рассуждать. Все это говорю к тому, что если возникнет — в чем я уверен — [возможность] прежних естественных отношений, то не ставьте преград тому, чего мне так хочется…»

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого (врач семьи Льва Толстого и яснополянских крестьян)

«Л. Н. с понедельника (после припадков в обмороке 4 октября) молчалив, сосредоточен. Вид у него плохой, изнуренный».

«Сегодня вечером были: Ф.А. Страхов с дочерью, М.В. Булыгин, П.А. Буланже. Разговор об авиаторе, летевшем через Атлантический океан (речь об авиаторе Льве Мациевиче, который стал первой жертвой авиакатастрофы в России во время авиашоу в Петербурге 7 октября 1910-го.— W)».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Льву Николаевичу лучше, но он еще слаб, говорит, что болит печень и изжога. Походил немного утром; потом пошел было и днем гулять, но потянуло его к обычной верховой езде, и он тихонько от меня уехал верхом с Булгаковым, что очень меня встревожило.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Приехали: Страхов с дочерью, Булыгин и Буланже. Лучше, когда гости, не так тоскливо. Посоветовалась с ними насчет издания. Спокойно беседовали вечером. Днем Саша ездила к Чертковым и с моего согласия пригласила его приехать к Льву Никол-у. Чертков написал недоброе и, как всегда, неясное письмо и — не приехал. Не могу понять, очень ли огорчился Л. Н. Кажется — да. Но, слава богу, хоть еще один день без этого ненавистного человека!»

20 (7) октября

✑

Из дневников Льва Толстого

«Мало спал. Та же слабость. Гулял и записал о панибратстве с Богом. Саша списала. Ничего не делал, кроме писем, и то мало. Таня ездила к Черткову. Он хочет приехать в 8, т. е. сейчас. Буду помнить, что надо помнить, что я живу для себя, перед Богом...

Был Чертков. Очень прост и ясен. Много говорили обо всем, кроме наших затрудненных отношений. Оно и лучше. Он уехал в 10-м часу. Соня опять впала в истерический припадок, было тяжело».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«Утром спросил Л. Н-ча о здоровье.

Л. Н.: Все желудок, печень болит. Тут вы ничего не знаете. Софья Андреевна все знает, как вылечить сразу, вы ничего не знаете...»

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Опять поднялся разговор о посещении Черткова, и Таня с Сашей ездили к нему, и он обещал приехать в 8 часов вечера. Я затеяла с доктором заказать Льву Ник-у ванну к вечеру: это полезно для печени, и это бы сократило посещение Черткова.

Так и вышло. Весь день я себя готовила к этому ненавистному посещению, волновалась, не могла ничем заниматься; и когда в открытую форточку услыхала звук рессорного экипажа, со мной сделалось такое ужасное сердцебиение, что я думала, что умру сейчас же. Я побежала смотреть в стеклянную дверь, какое будет их свидание, смотрю — занавес только что задернул Л. Н. Я бросилась в его комнату, отдернула занавес, взяла бинокль и смотрела — будут ли какие особенные выражения любви и радости. Но Л. Н. знал, что я смотрю, пожал Черткову руку и сделал неподвижное лицо. Потом они о чем-то долго говорили, Чертков нагибался близко, показывая что-то Л. Ник-у. Но я поторопила ванной, послала Илью Васильевича сказать, что ванна готова и может остыть, и Чертков встал, они простились и расстались.

Весь вечер меня трясло ужасно; я не плакала, но мне всякую минуту казалось, что я сейчас вот-вот умру. Лев Ник. несколько раз принимался мучить и дразнить меня, что Чертков ему самый близкий человек, и я наконец заткнула уши и закричала: "Не слушаю больше, двадцать раз уж слышала это, довольно!"

Он ушел, а во мне все стонало и все страдало невыносимо! Вот какие бывают муки! Не только знать этого нельзя вперед, но даже ничего подобного предполагать. Наконец, доведенная до крайнего страданья, я устала и заснула.

Каких усилий мне стоило согласиться пустить в дом этого идиота, и как я старалась взять себя в руки! Невозможно, он просто дьявол, я не выношу его никак! Л. Н. стал опять мрачен, мне жаль его, мне страшно за него, но насколько я страдаю больше его!

Занималась мало, не гуляла, толклась по дому. Вставляли рамы, день удивительно красивый, ясный, солнечный и тихий. Среди дня Лев Ник. ездил верхом довольно долго и так легко и ловко вскочил на лошадь, что я удивилась. Но к вечеру походка его стала утомленная, сам он вял и, видно, досадует на меня, что я так тяжело вынесла приезд Черткова.

С Таней грустно простилась, она завтра едет, и так мне больно, что я и ей, и Саше доставляю беспокойство своим отношением к Черткову, которого так любит отец и так ненавидит мать! И как тут быть? Бог разрешит как-нибудь. Лучше было бы отъезд куда-нибудь Черткова. Потом смерть его или моя. Худшее — смерть Л. Н. Но постараюсь проникнуться молитвой: "Да будет воля твоя!" Я не убьюсь теперь, никуда не уйду, не буду ни студить, ни терзать себя голодом и слезами. Мне настолько плохо и физически, и морально, что я быстро иду к смерти без насилия над организмом, который, как я убедилась, ничем не убьешь по своей воле».

21 (8) октября

✑

Из дневников Льва Толстого

«Нынче 8-ое. Я высказал ей (Софье Андреевне.— W) все то, что считал нужным. Она возражала, и я раздражился. И это было дурно. Но может быть все-таки что-нибудь останется. Правда, что все дело в том, чтобы самому не поступить дурно, но и ее, не всегда, но большею частью искренно жалко. Ложусь спать, проведя день лучше».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«…Л. Н-чу лучше. Ел яблоко. Ездили верхом к Бабурину через Засеку, между шоссе и просекой, к станции и по железнодорожному пути. Поднимались на ужасную кручу. Л. Н. на Делире взобрался легко, я же хватался за сучья деревьев и помогал лошади…

Александра Львовна говорила о потребительской лавке, которую думает устроить в Ясной, потому что здешний лавочник обвешивает и мешает муку с чечевицей, подсолнечное масло продает мутное. Сегодня она беседовала по этому поводу с Тарасом Фокановым. Л. Н. слушал и переспрашивал ее — кажется, сочувствовал…

Сегодня, судя по намеку Софьи Андреевны, опять произошло столкновение. Л. Н. очень волновался. Софья Андреевна в злобном состоянии, но сдерживает себя».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«…Когда встала, вошел ко мне Лев Николаевич, и так как я была уже одета, то пошла за ним. Он был взволнован и, видимо, чем-то очень недоволен. Просил меня выслушать его молча, но я невольно раза два его прервала. Речь его, разумеется, клонила к тому, что я так ревниво и враждебно отношусь к Черткову. С волнением и даже злобой он внушал мне, что я на себя напустила "дурь", от которой должна сама стараться избавиться, что у него нет никакой исключительной любви к Черткову, а что есть люди и ближе по всему с Львом Николаевичем, как Леонид Семенов и какой-то совсем неизвестный Николаев, приславший книгу и живущий в Ницце. Это, конечно, неправда. Теперь я сняла с него обещание не видеть Черткова; но вчера он видел, какою ценою мне досталось его свидание с этим противным идиотом, и сегодня он упрекал мне, что он никогда не может быть спокоен, потому что над ним висит постоянно Дамоклесов меч моего тяжелого отношения к свиданиям с Чертковым. А зачем они?

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Здоровье Льва Н-а, слава богу, восстановилось. Он сегодня обедал с таким аппетитом и так много, что я даже боялась за него. Но все обошлось, и он ел вечером еще арбуз, пил чай и лег спокойный и участливый ко мне. Как хорошо и спокойно, когда не боишься свиданий с Чертковым и когда мы одни — с делами, работой и дружными отношениями друг к другу!

Если б так пожить хоть месяц, я бы выздоровела и успокоилась. А теперь при одной мысли и под страхом, что Лев Ник. поедет к Черткову,— вся моя внутренность начинает болеть, и жизни нет, и счастья нет!

Ездил Лев Н. сегодня верхом с доктором, а я ходила пилить немного ветки елок и дубков. Л. Н. читал книгу Николаева, а я "Конец века" для издания 3 и корректуру, а потом немного вписала книг в каталог. Их набралось очень много, и это большая еще мне работа. Дела вообще много, а здоровья и спокойствия мало!»

22 (9) октября

✑

Из дневников Льва Толстого

«Здоровье лучше. Ходил и хорошо поутру думал, а именно:

1) Тело? Зачем тело? Зачем пространство, время, причинность? Но ведь вопрос: зачем? есть вопрос причинности. И тайна, зачем тело, остается тайной.

2) Спрашивать надо: не зачем я живу, а что мне делать.»

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Тихо, тихо прошел день, слава богу! Ни посещений, ни упреков, ни обостренных разговоров. Но что-то гнетет, все грустные и сонные. Лев Ник. ходил на деревню — в народную библиотеку, интересовался, что больше читают. Оттуда поехал верхом с доктором через Бабурино и Засеку. Я боялась, что он поедет к Чертковым. Вечером он много читал, потом писал дневник, как всегда перед сном, и я смотрела на его серьезное лицо через дверь балкона с любовью и вечным страхом, что он уйдет от меня, как часто грозил последнее время. Дневник он свой с нынешнего года стал от меня запирать. Да, все несчастья мои с его посещения летом Черткова!

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Убирала книги, скучная работа! Так устала, что спала — или, вернее, лежала весь вечер. Прочла небольшую часть книги какого-то неизвестного Николаева в Ницце, и мне очень понравилось: логично, много думано. Таких людей возле Л. Н., к сожаленью, нет.

В какой чистоте моральной и физической мы прожили с Львом Н-м жизнь! А теперь вся наша интимная жизнь рассказывается посредством дневников и писем г. Черткову и Ко, и этот противный человек по письмам и дневникам, которые писались часто ему в угоду и в его тоне, делает свои выводы и соображения, о чем и пишет Льву Н-у, например, так:

"1 октября 1909 г. Я собираю особо все ваши подобные письма о вашей жизни, чтоб в свое время составить из них объяснение вашего положения в интересах тех, которых действительно соблазняют эти всеобщие толки..."

Воображаю, какие объяснения даст этот злой, противный человек и какой подбор он сделает своих обличений семьи! Особенно составляя его в минуты борьбы».

23 (10) октября

✑

Из дневников Льва Толстого

«Встал поздно, в 9. Дурной признак, но провел день хорошо. Начинаю привыкать к работе над собой, к вызыванию своего высшего судьи и к прислушиванию к его решению о самых, кажущихся мелких, вопросах жизни.»

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Сегодня я немного спокойнее, о Черткове упоминания весь день не было, и Лев Ник. пока к нему еще не ездил. С утра кончала запись книг в каталоги, и приехала невестка Соня Толстая с внучкой Верочкой; я была им очень рада. Л. Н. ходил гулять и утром, и днем, один, пешком, и довольно долго. Приходила мучительная мысль, что он ходил на свидание с Чертковым. Еще мучаюсь любопытством и желанием прочесть дневник Льва Н-а. Что-то он там пишет и сочиняет?

Занялась немного изданием, распределяла статьи. Трудно очень! Приехали Буланже и И. Ф. Наживин. На людях легче живется, и Лев Никол. оживился.

Пасмурно, с утра 2 град. мороза; потом солнечно, тихо, и к вечеру теплей. С Львом Н-м не очень близки отношения, но как будто он больше меня помнит и мягче ко мне относится. А я вся живу только им».

24 (11) октября

✑

Из дневников Льва Толстого

«С утра разговор о том, что я вчера тайно виделся с Чертковым. Всю ночь не спала. Но спасибо, борется с собой. Я держался хорошо, молчал. Все, что ни случается, она переводит в подтверждение своей мании — ничего».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«...Софья Андреевна рассказала: когда в 1895 г. умер Ванечка, Л. Н. опустился на диван и сказал: "Безвыходное положение, потому что я думал, что это единственный ребенок, который будет продолжать мое дело на земле".

Л. Н.: Тяжелее смерти ребенка ничего нет. Какая там виселица!

Софья Андреевна: Дети — мечта, какая не сбывается».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Вчера я не дала Льву Н. эти выписки из прошлогоднего письма Черткова, а сегодня положила ему на стол со своими комментариями и разоблачением всей фальши духовного общения Черткова. Должен же Лев Николаевич наконец понять свое заблуждение и увидать всю глупость и пошлость этого идиота. Но, разумеется, ему жаль расстаться с мечтой, с идеализацией своего идола, жаль оставить на месте его пустоту.

Не спала ночь и очень дурно себя чувствовала весь день. Ушла в елочки, пилила ветки, сидела в изнеможении на лавочке и прислушивалась к тишине. Люблю свою посадочку! В ней еще с Ванечкой гуляли и сиживали. Делами занималась мало, слишком я вся болею и телом и душою».

25 (12) октября

✉

Из письма Льва Толстого дочери Татьяне

«Вот и пишу тебе, милая Таничка. И так совесть мучает, что не написал до сих пор. Хорошо ли у вас дома? Надеюсь, что хорошо. А у нас не похвалюсь: все так же тяжело. Особенного нет, но каждый день упреки, слезы. Вчера и нынче было особенно худо. Сейчас 12-го и 12-й час ночи. Только что были разговоры с упреками о каком-то завещании Черткову, о котором она откуда-то, как говорит, узнала. Я молчал, и так разошлись. Нынче же утром думал о том, что объявлю, что уезжаю в Кочеты, и уеду. Но потом раздумал. Да, странно, вы, любящие меня, должны желать, чтобы я не приезжал к вам. Надеюсь, что и не приеду. Остальное все хорошо. Хотя не похвалюсь работой. Да и тем лучше. Довольно уже я намарал бумаги».

✑

Из дневников Льва Толстого

«Встал поздно. Тяжелый разговор с Софьей Андреевной. Я больше молчал...

После обеда читал Достоевского. Хороши описания, хотя какие-то шуточки, многословные и мало смешные, мешают. Разговоры же невозможны, совершенно неестественны. Вечером опять тяжелые речи Софьи Андреевны. Я молчал. Ложусь».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«...Софья Андреевна сегодня волновалась и говорила мне, что она уверена, что слышала отрывочные фразы, сказанные Л. Н-чем Черткову, и по намеку Татьяны Львовны она узнала, что Л. Н. завещал издания своих сочинений Черткову. Она спросила об этом Л. Н. Он сказал, что нет, но она ему не верит; может быть, не завещание написал, а письмо. "Мне не жалко, что они мне не достанутся,— говорила Софья Андреевна,— а то, что сыновей (Илью, Андрея и Михаила) огорчит. Они и будут добиваться отмены у государя; его легко будет добиться, т. к. можно будет доказать, что Чертков на него действовал посредством внушения".

Софья Андреевна об этом говорила сегодня и Л. Н-чу, укоряла его, что дневники ей не отдал, что А. П. Сергеенко читал их, а она нет, так ли она зла, как он пишет в дневниках? "Я тебя удержала от двух дел: от войны турецкой в 1876 году, когда ты хотел идти и говорил, что все порядочные люди пошли, и от учреждения винокуренного завода с Бибиковым. Вот что ты делал".

Л. Н.: Мало ли (что я делал)... я и в штаны делал, когда не понимал.

Софья Андреевна и за обедом говорила про завещание Л. Н-чем издания Черткову. Александра Львовна останавливала ее, говоря, что ей тяжело слушать о распоряжениях на случай смерти родителей. Но Софья Андреевна, не останавливаясь, говорила и говорила о завещании и о том, что ее сыновья останутся нищими».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Понемногу узнаю еще разные гадости, которые делал Чертков. Он уговорил Льва Н-а сделать распоряжение, чтоб после смерти его права авторские не оставались детям, а поступили бы на общую пользу, как последние произведения Л. Н. И когда Лев Ник. хотел сообщить это семье, господин Чертков огорчился и не позволил Л. Н. обращаться к жене и детям. Мерзавец и деспот! Забрал бедного старика в свои грязные руки и заставляет его делать злые поступки. Но если я буду жива, я отмщу ему так, как он этого себе и представить не может. Отнял у меня сердце и любовь мужа; отнял у детей и внуков изо рта кусок хлеба, а у своего сына в английском банке миллион шальных денег, не то, что у Л-а Н-а им заработанных вместе со мной,— я во многом ему помогала. Сегодня я сказала Льву Никол., что я знаю о его распоряжении. Он имел жалкий и виноватый вид и все время отмалчивался. Я говорила, что дело это недоброе, что он готовит зло и раздор, что дети без борьбы не уступят своих прав. И мне больно, что над могилой любимого человека поднимется столько зла, упреков, судбищ и всего тяжелого! Да, злой дух орудует руками этого Черткова — недаром и фамилия его от черта, и недаром Лев Ник. в дневнике своем писал: "Чертков вовлек меня в борьбу. И эта борьба очень и тяжела и противна мне".

Узнала я и о нелюбви Льва Никол. теперь ко мне. Он все забыл — забыл и то, что писал в дневнике своем: "Если она мне откажет — я застрелюсь". А я не только не отказала, но прожила 48 лет с мужем и ни на минуту его не разлюбила.

Спешу выпустить издание, пока еще Лев Ник. не сделал ничего крайнего, чего каждую минуту можно от него ожидать по его теперешнему суровому настроению. Л. Н. ездил верхом Саше навстречу, но она приехала поздно, и он потом проспал и обедал один в 7 часов.

Пишет письмо Тане. Он любит дочерей, ненавидит некоторых и не любит вообще сыновей. Они не подлы, как Чертков.

Вечером я показывала Льву Ник. его дневник 1862 года, переписанный раньше мной, когда он влюбился в меня и сделал мне предложение. Он как будто удивился, а потом сказал: "Как тяжело!"

А мне осталось одно утешенье — это мое прошлое! Ему, конечно, тяжело. Он променял все ясное, чистое, правдивое, счастливое — на лживое, скрытное, нечистое, злое и — слабое. Он очень страдает, сваливает все на меня, готовит мне роль Ксантиппы, что я часто предсказывала, что ему так легко, благодаря его популярности. Но что готовит он себе перед совестью, перед Богом и перед детьми своими и внуками? Все мы умрем, испустит также свой дух мой враг, но что почувствуем мы все в наши последние минуты? Прощу ли и я своему врагу?

Не могу считать себя виноватой, потому что всем своим существом чувствую, что я, отдаляя Льва Николаевича от Черткова, спасаю его именно от врага — дьявола. Молясь, я взываю к Богу, чтоб в дом наш вошло опять Царство Божие. "Да приидет царствие твое", а не врага».

❧

Из дневника Николая Гусева (личный секретарь Льва Толстого)

«С. А. Толстая догадалась о завещании Т. из найденного ею в голенище его сапога первого "Дневника для одного себя". Тяжелый разговор ("сцена") по этому поводу. "День пустой, не мог работать хорошо. Вечером опять тот же разговор. Намеки, выпытывания"».

26 (13) октября

✑

Из дневников Льва Толстого

«Все не бодр умственно, но духовно жив. Опять поправлял о социализме. Все это очень ничтожно. Но начато. Буду сдержаннее, экономнее в работе...

Софья Андреевна очень взволнована и страдает. Казалось бы, как просто то, что предстоит ей: доживать старческие годы в согласии и любви с мужем, не вмешиваясь в его дела и жизнь. Но нет, ей хочется — Бог знает чего хочется — хочется мучить себя. Разумеется, болезнь, и нельзя не жалеть».

«Оказывается она нашла и унесла мой дневник маленький. Она знает про какое-то, кому-то, о чем-то завещание — очевидно, касающееся моих сочинений. Какая мука из-за денежной стоимости их — и боится, что я помешаю ее изданию. И всего боится, несчастная».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Сегодня Софья Андреевна проболталась Варваре Михайловне, а вчера Л. Н-чу, что она имеет достоверные сведения о завещании. Узнала это, во-первых, по намеку Татьяны Львовны, а во-вторых, из "записника" Л. Н., который она отыскала в его сапоге и, не признаваясь в этом Л. Н., прочла и держит до сих пор. Она не находит нужным говорить об этом Л. Н. и о том, что присвоила дневник. Л. Н. искал его везде. В-третьих, вероятно, узнала от Бирюкова. Так предполагает Александра Львовна. Ни Варвара Михайловна, ни Л. Н. вчера не проговорились ей о завещании. Софья Андреевна рассказала, что Л. Н. первоначально хотел, чтобы все дети знали о завещании; позднее же решил, что только Саша должна о нем знать. Подробности Саша никому, кроме Бирюкова, не сообщала.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Варвара Михайловна и Л. Н. вчера не дали себя обмануть, но держались так, как будто, действительно, так и есть. Сегодня Софья Андреевна рассказала Феокритовой, что, наверное, Л. Н-чу дали подписать завещание, когда он был в послеобморочном состоянии. Софья Андреевна при этом сказала: "Они (Душан Петрович и Григорий Михайлович) могут показать, что в таком состоянии Л. Н. не мог написать завещания". Софья Андреевна еще говорила Варваре Михайловне: "Как мне быть спокойной, сознавая, что, умри Л. Н., издание не останется в моих руках. Это (т. е. завещание) меня гложет". Александра Львовна не нашла спокойной минутки, чтобы сообщить об этом Л. Н., и просила меня все передать ему во время прогулки верхом. Л. Н. выслушал спокойно и даже, как мне показалось, с доброй улыбкой сожаления о Софье Андреевне».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Мысль о самоубийстве назревает вновь, и с большей силой, чем раньше. Теперь она питается в тишине. Сегодня прочла в газетах, что девочка пятнадцати лет отравилась опиумом и легко умерла — заснула. Я посмотрела на свою большую стклянку — но еще не решилась.

Жить делается невыносимо. Точно живешь под бомбами, выстреливаемыми господином Чертковым, с тех пор как в июне Лев Ник. побывал у него и совсем подпал под его влияние. "Il est despote, c’est vrai",— сказала мне про него мать его.

И вот этим деспотизмом порабощен несчастный старик, а притом, когда еще в молодости он писал в дневнике, что, быв влюблен в приятеля, он, главное, старался ему понравиться и не огорчить его, что на это он раз потратил в Петербурге 8 месяцев жизни... Так и теперь. Ему надо нравиться духовно этому идиоту и во всем его слушаться.

И вот началось с того, что этот деспот отобрал все рукописи Льва Ник-а и увез к себе в Англию. Затем отобрал дневники, которые я вернула (пока в банк) ценою жизни. Потом он задерживал у себя, сколько мог, самого Льва Ник-а и наговаривал и в глаза и за глаза на меня всякие злые нарекания, вроде что я всю жизнь занимаюсь убийством моего мужа,— что он и сказал сыну Льву.

Наконец, он убедил и содействовал Л. Н-у в том, чтобы он написал отказ от авторских прав после смерти, вероятно (не знаю в какой форме), и этим вынул последний кусок хлеба изо рта детей и внуков в будущем. Но дети и я, если буду жива, отстоим свои права.

Изверг! И что ему за дело вмешиваться в дела нашей семьи?

Что-то еще выдумает этот злой фарисей, раньше обманувший меня уверениями, что он самый близкий друг нашей семьи.

Ушла с утра ходить по Ясной Поляне. Морозно, ясно и красиво удивительно! А милее мысли о смерти ничего нет. Надо кончать скорей эти муки. А то завтра господин Чертков велит свезти меня, а уж не рукописи, в сумасшедший дом, и Лев Ник., чтоб ему понравиться, по слабости своей старческой, исполнит это, отрежет меня от всего мира, и тогда исхода смерти — и того лишишься. А то еще от злости, что я обличила Черткова, он убедит моего мужа уехать с ним куда-нибудь, но тогда исход есть — опий, или пруд, или река в Туле, или сук в Чепыже. Верней и легче — опий. И не увижу уж я тогда ужаса раздоров, пререканий, злобы ссор, судов с врагом нашим — над могилой любимого когда-то мужа, и не будет во мне постоянно жить этот упрек и отрава, которые теперь томят мое сердце, мучают меня и заставляют постоянно придумывать самые сложные и ужасные средства для того, чтоб не видеть зла, заранее обдуманного, отца и деда многочисленной семьи под влиянием злого деспота — Черткова.

Когда я вчера заговорила с Львом Ник-м, что, сделав распоряжение об отдаче после смерти всему миру своих авторских прав помимо семьи, он делает дурное, недоброе дело, он все время упорно и злобно молчал. И вообще он теперь взял такой тон: "Ты больна, я это должен выносить, но я буду молчать, а в душе тебя ненавидеть".

Подлое внушение Черткова, что во мне главную роль играет корысть, заразило и Льва Н-а. Какая может быть корысть в больной, 66-летней старухе, у которой и дом, и земля, и лес, и капитал, и мои "Записки", дневники, письма — все, что я могу напечатать?!

Больно влияние дурное Черткова. Больно, что везде тайны от меня; больно, что завещание Льва Н-а породит много зла, ссор, суда, пересудов газетных над могилой старика, который при жизни всем пользовался, а после смерти обездолил своих прямых многочисленных наследников.

Браня, по внушению Черткова, во всех своих писаниях самым грубым образом правительство, теперь с своими гнусными делами они прячутся за закон и правительство, отдавая дневники в Государственный банк и составляя по закону завещание, которое, надеются, будет утверждено этим самым правительством.

В какой-то сказке, я помню, читала я детям, что у разбойников жила злая девочка, у которой любимой забавой было водить перед носом и горлом ее зверей — оленя, лошади, осла — ножом и всякую минуту пугать их, что она этот нож им вонзит. Это самое я испытываю теперь в моей жизни. Этот нож водит мой муж; грозил он мне всем: отдачей прав на сочинения, и бегством от меня тайным, и всякими злобными угрозами... Мы говорим о погоде, о книгах, о том, что в меду много мертвых пчел,— а то, что в душе каждого,— то умалчивается, то сжигает постепенно сердце, укорачивает наши жизни, умаляет нашу любовь.

Я до того напугана злобой и криками на меня моего мужа, который думает, что от его крика я могу быть здоровее и спокойнее, что я уж боюсь с ним разговаривать.

Много гуляла, 4 град. мороза, ездила в Ясенки на почту».

27 (14) октября

✉

Из письма Льва Толстого П. Смирнову (один из знакомых по переписке)

«Я полагаю, что русский народ религиозен не благодаря учению церкви, а несмотря на учение церкви».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

✑

Из дневников Льва Толстого

«Все тоже. Но нынче телесно очень слаб. На столе письмо от Софьи Андреевны с обвинениями и приглашением, от чего отказаться? Когда она пришла, я попросил оставить меня в покое. Она ушла. У меня было стеснение в груди и пульс 90 с лишком... Опять поправлял о социализме.— Пустое занятие. Перед отъездом пошел к Софье Андреевне и сказал ей, что советую ей оставить меня в покое, не вмешиваясь в мои дела. Тяжело».

«Письмо с упреками за какую-то бумагу о правах, как будто все главное в денежном вопросе — и это лучше — яснее, но когда она преувеличенно говорит о своей любви ко мне, становится на колени и целует руки, мне очень тяжело. Все не могу решительно объявить, что поеду к Чертковым».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Софья Андреевна написала Л. Н. письмо, в котором упрекает его за то, что он не завещает издательских прав семье. Сегодня говорила о том, что она написала завещание относительно своих мемуаров "История моей жизни", приблизительно такое, чтобы издать их через 20 лет после ее смерти, чтобы всякий свободно ими пользовался, только чтоб они никогда не были уничтожены. Из детей не допускать к ним Сашу. Об этом она сказала Варваре Михайловне и ей дала переписать это завещание...

Софья Андреевна, когда вошла в зал, а там был Л. Н., подняла голову, сделала страдальческое и величаво презирающее Л. Н. лицо.

Варвара Михайловна мне говорила, что Л. Н. рассказал Александре Львовне, что Софья Андреевна сегодня стояла перед ним на коленях, целовала руки и умоляла завещать авторские права семье. А Л. Н. ей ответил: "Полно, полно!"

Я сегодня на прогулке верхом, думая о поведении Софьи Андреевны 24 июня, пришел к заключению, что и ревности к Черткову в действительности не было и нет. Софья Андреевна ее показывала, чтобы добиться удержания его вдали от Л. Н., т. е. чтобы Чертков не имел влияния на Л. Н.; она ведь влиянию Черткова приписывает, что Л. Н. хочет дать свои сочинения в общее пользование.

Сегодня поехали в 2 часа. Л. Н. был плох, очень бледен, губы не слушались его (шепелявил), я боялся обморока и ехал за ним вплотную. Но через полверсты Л. Н. стал бодрее, выехали на будку железнодорожную в лесу Засеки, а оттуда отводом и просекой на Медвежьи казармы. Через ручеек переводили лошадей в поводу».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«С утра, проснувшись рано, написала мужу письмо. Когда я приотворила дверь к Льву Никол. в его кабинет, он тотчас же мне сказал: "Ты не можешь оставить меня в покое?" Я ничего не сказала, опять затворила дверь и уже не ходила к нему. Он сам пришел ко мне, но опять упреки, отказ отвечать на мои вопросы, и какая-то ненависть!»

Из письма Софьи Андреевны Льву Толстому

✉

«Ты каждый день меня как будто участливо спрашиваешь о здоровье, о том, как я спала, а с каждым днем новые удары, которыми сжигается мое сердце, которые сокращают мою жизнь и невыносимо мучают меня и не могут прекратить моих страданий.

Этот новый удар, злой поступок относительно лишения авторских прав твоего многочисленного потомства, судьбе угодно было мне открыть, хотя сообщник в этом деле и не велел тебе его сообщать мне и семье.

Он грозил мне напакостить, мне и семье, и блестяще это исполнил, выманив бумагу от тебя с отказом. Правительство, которое во всех брошюрах вы с ним всячески бранили и отрицали,— будет по закону отнимать у наследников последний кусок хлеба и передавать его Сытиным и разным богатым типографиям и аферистам, в то время как внуки Толстого по его злой и тщеславной воле будут умирать с голода.

Правительство же, Государственный банк хранит от жены Толстого его дневники.

Христианская любовь последовательно убивает разными поступками самого близкого (не в твоем, а в моем смысле) человека — жену, со стороны которой во все время поступков злых не было никогда, и теперь кроме самых острых страданий — тоже нет. Надо мной же висят и теперь разные угрозы. И вот, Левочка, ты ходишь молиться на прогулке — помолясь, подумай хорошенько о том, что ты делаешь под давлением этого злодея,— потуши зло, открой свое сердце, пробуди любовь и добро, а не злобу и дурные поступки, и тщеславную гордость (по поводу своих авторских прав), ненависть ко мне, к человеку, который любя отдал тебе всю жизнь и любовь...

Если тебе внушено, что мною руководит корысть, то я лично официально готова, как дочь Таня, отказаться от прав наследства мужа. На что мне? Я очевидно скоро так или иначе уйду из этой жизни. Меня берет ужас, если я переживу тебя, какое может возникнуть зло на твоей могиле и [в] памяти детей и внуков. Потуши его, Левочка, при жизни! Разбуди и смягчи свое сердце, разбуди в нем Бога и любовь, о которых так громко гласишь людям. С.Т.»

❧

О событиях этих дней также читайте в книге музыканта Александра Гольденвейзера, друга Льва Николаевича, «Вблизи Толстого».

28 (15) октября

✑

Из дневников Льва Толстого

«Было столкновение с Сашей и общее возбуждение, но сносно».

«Хотел ехать к Чертковым, но раздумал. Вечером разговоры, не очень скучные».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«...Разговор происходил сперва в столовой, затем в гостиной, куда Л. Н. ушел и где показывал книгу Моода (английскую биографию Толстого) и разные письма. В столовой он сам себя не слышал — мало того, у него должны были разболеться уши и голова — так громко, визгливо трещала без умолку Софья Андреевна. Она была сегодня в исступлении азарта. Страшный вечер был этот! Она и Л. Н. сидели за чаем на тех местах, где сидят за обедом, справа от Л. Н. сидел Стахович; к нему больше обращалась Софья Андреевна, кричала через голову Л. Н., как если бы его и не было, как если бы место, занятое им, было пустое пространство. А о чем только не говорила! Тяжело было слушать. Например, говорила о том, что будет в случае его смерти.

Л. Н. был убит, смущен».

29 (16) октября

✑

Из дневников Льва Толстого

«Не совсем здоров, вял. Ходил, ничего не думалось. Письма, поправлял "О социализме", но скоро почувствовал слабость и оставил. Сказал за завтраком, что поеду к Чертковым. Началась бурная сцена, убежала из дома, бегала в Телятинки. Я поехал верхом, послал Душана сказать, что не поеду к Чертковым, но он не нашел ее. Я вернулся, ее все не было. Наконец, нашли в 7-м часу. Она пришла и неподвижно сидела одетая, ничего не ела. И сейчас вечером объяснялась не хорошо. Совсем ночью трогательно прощалась, признавала, что мучает меня, и обещала не мучить. Что-то будет?»

«Нынче разрешилось.

Хотел уехать к Тане, но колеблюсь. Истерический припадок, злой.

Все дело в том, что она предлагала мне ехать к Чертковым, просила об этом, а нынче, когда я сказал, что поеду, начала бесноваться. Очень, очень трудно. Помоги Бог. Я сказал, что никаких обещаний не дам и не даю, но сделаю все, что могу, чтобы не огорчить ее. Отъезд завтрашний едва ли приведу в исполнение. А надобно. Да, это испытание, и мое дело в том, чтобы не сделать недоброго. Помоги Бог».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Присылали за мной к Анне Константиновне, у нее невралгия глаза. Софья Андреевна сказала, что она притворяется, чтобы вызвать Л. Н. на посещение. Л. Н. на это заметил, что и так собирается и сегодня поедет к Чертковым. В ответ Софья Андреевна убежала из залы, затем из дому, громко хлопнув дверью. Через минуту вернулась и попросила Л. Н. на минутку в ремингтонную и просила его не ездить к Чертковым. Л. Н. ей не дал обещания не ехать, и она, сбежав по лестнице, пропала.

Л. Н. и я поехали верхом по направлению к купальне. С половины дороги Л. Н. послал меня сказать Софье Андреевне, что он решил не ездить к Чертковым. Но Софья Андреевна ушла. Мы сделали большой круг, на шоссе, на Лихвинскую дорогу — 16 верст. Л. Н. говорил по дороге:

— Это испытание, она жалка, другим осуждать ее легко. Когда связан с ней... я не могу.

Я сказал Л. Н., что Софья Андреевна доигрывает роль, взятую на себя, как лгавший продолжает лгать, и что это ей самой трудно. И что ей будет скорее облегчение, если Л. Н. перестанет считаться с ее притворством (сегодня особенно ясным). Л. Н. ответил, что он знает это, но... "Я не могу". Л. Н. говорит, что думает утром в 7 ч. (с Ильей Васильевичем) уехать в Кочеты; что он уже три или четыре месяца не работает.

Вернувшись, Софью Андреевну не нашли дома. В 6 ч. искали с фонарями и нашли в саду. Она притворилась не знающей, где была, что делала, но вскоре рассказала, что ходила в Телятинки, говорила с А. П. Сергеенко. Полулежала одетой на кровати и никуда не выходила. Л. Н. просил, чтобы пошли ее проведать Александра Львовна, Варвара Михайловна и я. Софья Андреевна жалела себя и говорила, что только она начала успокаиваться, как Л. Н. захотел ехать к Чертковым (а сама ему последние недели и на днях опять и опять говорила, чтобы съездил). Что она этого не перенесет — или покончит с собой или уедет.

Л. Н. не выходил из кабинета до 10.20. С Александрой Львовной об утреннем отъезде, Софья Андреевна еще несколько раз входила и затем присмирела. После 10.30 пошел Л. Н. к ней. Потом опять сцена. Л. Н. не выдержал и кричал.

Л. Н. (вечером): Было бы жестоко уезжать, когда она в таком состоянии. Мало вероятия для отъезда; она успокоилась».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Встала спокойная, хотя не здоровая. Утро не спалось, и все думала, как бы выручить из банка государственного в Туле дневники Льва Николаевича. Вышла к завтраку, и вдруг Лев Ник. объявил, что едет к Черткову. Хитрая Галя посылала за Душаном Петровичем, будто у нее невралгия, и Л. Н. к этому придрался, что надо же ее навестить и надо видеть Черткова по поводу каких-то писем; разумеется, выдуманный предлог.

Не сумею выразить, что сделалось со мною! Точно во мне оторвалась вся внутренность. Вот они, угрозы, под которыми я теперь постоянно живу! Я тихо сказала: "Только второй день, как я стала немного поправляться", и ушла к себе. Потом оделась и вышла пройтись, но вернулась, отозвала мужа и тихо, почти шепотом, ласково ему сказала: "Если можешь, Левочка, погоди еще ездить к Черткову, мне ужасно тяжело!"

В первую минуту он не рассердился, сказал, что ничего не обещает, но желает сделать все лучшее, и когда я повторила свою просьбу, чувствуя себя невменяемой от внутреннего страдания, он уже с большей досадой повторил, что не хочет ничего обещать. Тогда я ушла, лазила по каким-то оврагам, где меня трудно бы было когда-либо найти, если б мне сделалось дурно. Потом вышла в поле и оттуда почти бегом направилась в Телятинки, с биноклем, чтобы видеть все далеко кругом. В Телятинках я легла в канаву недалеко от ворот, ведущих к дому Чертковых, и ждала Льва Н-а. Не знаю, что бы я сделала, если б он приехал; я все себе представляла, что я легла бы на мост через канаву и лошадь Льва Ник-а меня бы затоптала.

Но он, к счастью, не приехал. Видела я молодого Сергеенко и Петра, везшего воду. Под видом какого-то христианского единения Чертков набрал молодых людей, которые ему служат, как и наши люди — нам.

В 5-м часу я ушла и опять пошла бродить. Стало темно, я пришла в сад и долго лежала на лавке под большой елкой у нижнего пруда. Я безумно страдала при мысли о возобновлении сношений и исключительной любви к Черткову Льва Николаевича. Я так и видела их в своем воображении запертыми в комнате, с их вечными тайными о чем-то разговорами, и страданья от этих представлений тотчас же сворачивали мои мысли к пруду, к холодной воде, в которой я сейчас же, вот сию минуту, могу найти полное и вечное забвение всего и избавление от моих мук ревности и отчаяния! Но я опять из трусости не убила себя, а побрела, не помню даже какими дорожками — к дому. В дом я не вошла, мне было страшно, и я села на лавку под елкой. Потом я легла на землю и ненадолго задремала.

Когда стало совсем темно и я увидела в окнах Льва Н-а свет (значит, он проснулся), меня пошли искать с фонарями. Алексей-дворник меня нашел. Я встала, увидала Варвару Михайловну и совсем ошалела от холода, усталости и пережитых волнений.

Пришла домой, вся окоченела от холода; все притупилось; я, не раздеваясь, села и так и сидела, не обедая, не снимая кофточки, шляпы и калош, как мумия. Вот как без оружия, но метко убивают людей.

Оказалось, что Лев Ник., измучив меня и не обещав ничего, к Черткову не поехал, а поехал в Засеку, послав Душана Петровича мне сказать, что он не поехал к Черткову. Но Душан Петрович меня не нашел, и я уже ушла в Телятинки.

Когда я вечером спросила Л. Н., зачем же он меня измучил, не сказав, когда я его спрашивала, поедет ли он к Черткову,— он мне с злобой начал кричать: "Я хочу свободы, а не подчиняться твоим капризам; не хочу быть в 82 года мальчишкой, тряпкой под башмаком жены!" И много еще тяжелого и оскорбительного говорил он, а я страдала ужасно, слушая его. Потом сказала ему: "Не так ты ставишь вопрос: не в том дело, не так ты все толкуешь. Высший подвиг человека есть жертвовать своим счастьем, чтоб избавить от страданий близкого человека". Но это ему не нравилось, и он одно кричал: "Все обещания беру назад, ничего не обещаю, что хочу, то буду делать" и т. п.

Лишаться общения с Чертковым ему, конечно, невыносимо, и потому он так злится, что я не могу, прямо непроизвольно не могу выносить возобновления дружбы личной с этим негодяем.

Раза два я входила поздно вечером, выйдя из оцепенения, к Льву Ник. и хотела как-нибудь умиротворить наши с ним отношения. С трудом достигла этого, мы простились, поцеловались и расстались на ночь. Он сказал между прочим, что желает все сделать, чтоб меня не огорчать и как мне лучше. Что-то будет завтра?

Только что началась мирная, спокойная жизнь, и опять все омрачилось, и я еще на более долгий срок ослабею и буду хворать; и опять и Лев Ник. подкосил свои силы и здоровье и не может работать. А все от какой-то его idee fixe, что он хочет быть свободен (чем он не свободен, кроме общения с Чертковым) и безумно желает видаться с Чертковым».

30 (17) октября

✉

Из письма Льва Толстого Владимиру Черткову

«Хочется, милый друг, по душе поговорить с вами. Никому так, как вам, не могу так легко высказать,— знаю, что никто так не поймет, как бы неясно, недосказанно ни было то, что хочу сказать.

Вчера был очень серьезный день. Подробности фактические вам расскажут, но мне хочется рассказать свое — внутреннее.

Жалею и жалею ее и радуюсь, что временами без усилия люблю ее. Так было вчера ночью, когда она пришла покаянная и начала заботиться о том, чтобы согреть мою комнату и, несмотря на измученность и слабость, толкала ставеньки, заставляла окна, возилась, хлопотала о моем... телесном покое. Что ж делать, если есть люди, для которых (и то, я думаю, до времени) недоступна реальность духовной жизни. Я вчера с вечера почти собирался уехать в Кочеты, но теперь рад, что не уехал. Я нынче телесно чувствую себя слабым, но на душе очень хорошо. И от этого-то мне и хочется высказать вам, что я думаю, а главное, чувствую. Я мало думал до вчерашнего дня о своих припадках, даже совсем не думал, но вчера я ясно, живо представил себе, как я умру в один из таких припадков. И понял то, что, несмотря на то, что такая смерть в телесном смысле, совершенно без страданий телесных, очень хороша, она в духовном смысле лишает меня тех дорогих минут умирания, которые могут быть так прекрасны. И это привело меня к мысли о том, что, если я лишен по времени этих последних сознательных минут, то ведь в моей власти распространить их на все часы, дни, может быть, месяцы — годы (едва ли), которые предшествуют моей смерти, могу относиться к этим дням, месяцам, так же серьезно, торжественно (не по внешности, а по внутреннему сознанию), как бы я относился к последним минутам сознательно наступившей смерти. И вот эта-то мысль, даже чувство, которое я испытал вчера и испытываю нынче и буду стараться удержать до смерти, меня особенно радует, и вам-то мне и хочется передать ее. В сущности это все очень старо, но мне открылось с новой стороны.

Это же чувство и освещает мне мой путь в моем положении и из того, что было и могло бы быть тяжело, делает радость.

Не хочу писать о делах — после.

А вы также открывайте мне свою душу.

Не хочу говорить вам: прощайте, потому что знаю, что вы не хотите даже видеть того, за что бы надо было меня прощать, а говорю всегда одно, что чувствую: благодарю за вашу любовь.

Это я позволил себе так рассентиментальничаться, а вы не следуйте моему примеру.

Жаль мне только, что Галю до сих пор не удалось видеть. Вот ее прошу простить. И она, вероятно, исполнит мою просьбу».

✑

Из дневников Льва Толстого

«...Очень слаб. Хорошо думал о смерти и написал об этом Черткову. Софья Андреевна пришла и все также мягко, добро обходилась со мной. Но очень возбуждена и много говорит. Ничего не делал, кроме писем».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Утром в 9 ч. Л. Н., умытый, в халате, сидел на кровати и прочесывал бороду.

Л. Н.: Нехорошо себя чувствую: желудок, печень. Вы мне вчера говорили про припадки, ведь в них могу кончиться. Ведь так бывает? Их надо опять ожидать? Не знаете? Надо хорошо умирать, готовиться к смерти, я так и думал, но так как смерть может наступить в беспамятном состоянии (когда нельзя будет хорошо умирать), то надо теперь всегда готовиться умирать.

Я ответил, что в таких припадках люди очень, очень редко кончаются.

Л. Н. сказал:

— Чего лучше смерти?

Л. Н. сказал еще о Софье Андреевне, что она вчера вечером была кроткой; ночью он кашлял, она пришла и загородила снаружи невставленное окно (тюфяком). Какая энергия!

За завтраком Софья Андреевна трещала. Л. Н. пытался говорить, не мог, только иногда с соседом своим».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«День прошел мирно и хорошо. Много занималась изданием и корректурой. В Евангелии для детей, между прочим, Л. Н. пишет о гневе (из Евангелия): "Если считаешь, что брат твой поступил дурно, то пойди к нему, выбери такое время и место, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз, и тогда скажи ему кротко то, что имеешь против него. Если послушает тебя, то он вместо того, чтобы быть врагом тебе, станет твоим другом. Если же не послушает, то пожалей его и уже не имей с ним дела".

Вот это самое я и желаю по отношению Черткова, не иметь нам с ним никакого дела и никаких отношений.

Я так утомлена душевно и физически, что сейчас и мыслей нет, писать не хочется. Мучаюсь любопытством, что пишет в дневнике мой муж? Его теперешние дневники — сочинения ввиду того, что будут из них извлекать мысли и делать свои заключения. Мои дневники — это искренний крик сердца и правдивые описания всего, что у нас происходит. Пишет и Саша дневник. Воображаю, как она, не любя меня и вследствие своего дурного характера, старательно меня обличает и толкует по-своему мои слова и чувства! А впрочем, бог ее знает! Иногда у меня просыпается к ней нежность и жалость. И сейчас же с ее стороны опять резкость какая-нибудь, грубая несправедливость, и хочется куда-нибудь от нее уйти. Отцу она служит довольно усердно. Мне грозит своими дневниками. Бог с ней!

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Решила не ездить больше никуда: ни в Москву, ни в концерты — никуда. Я так стала дорожить каждой минутой жизни с Львом Ник., так его сильно люблю, как-то вновь, как последнее пламя догорающего костра, что расставаться с ним не буду. Может быть, если я буду нежна с ним, он тоже вновь привяжется ко мне и рад будет не разлучаться со мной. А бог его знает! Он очень изменился к худшему, в нем чаще слышится какая-то досада, чем непосредственная доброта. Помимо моей ревности к Черткову, я окружаю его такой любовью, заботой и лаской, что другой дорожил бы этим. А его избаловало все человечество, которое судит его по книгам (по словам), а не по жизни и делам. Тем лучше!»

31 (18) октября

✑

Из дневников Льва Толстого

«Все то же тяжелое отношение страха и чуждости. Нынче ничего не было. Начала вечером разговор о вере. Просто не понимает, в чем вера».

«Всё слаб. Да и дурная погода. Слава богу, без желания чувствую хорошую готовность смерти. Мало гулял. Тяжелое впечатление просителей двух — не умею обойтись с ними. Грубого ничего не делаю, но чувствую, что виноват, и тяжело. И поделом. Ходил по саду. Мало думал. Спал и встал очень слабый. Читал Достоевского и удивлялся на его неряшливость, искусственность, выдуманность и читал Николаева "Понятие о Боге". Очень, оч[ень] хороши первые 3 главы 1-й части. Сейчас готовлюсь к постели. Не обедал, и очень хорошо».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«...Л. Н. говорил (по словам Варвары Михайловны), что он, вероятно, умрет после предобеденного сна, что он никогда не просыпается свежим (видит обыкновенно кошмарные сны). Л. Н. говорил, что не будет знать о переходе.

— Душевно этим нехорош этот сон, хотя телесно хорош.

Все обмороки до сих пор были в это время, между 5–7 ч. вечера, продолжались и позднее».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Встала поздно, вся разломанная, больная и несчастная вечным страхом какой-нибудь неприятности и протеста. Оглянувшись назад на эти четыре месяца страданий моих, я вспоминаю игру кошки с мышью, т. е. Льва Николаевича со мной. Я мучилась, что семь тетрадей дневников у Черткова, и просила Льва Ник-а их взять. Лев Ник. две или три недели меня промучил, отказывая, довел до отчаяния,— и взял, чтоб положить в банк. Я заболела нервной болезнью, еще до истории с дневниками,— он день оттянул и приехал, когда мое нездоровье от этого ухудшилось.

В Кочетах он жил умышленно долго, потому что знал, что я должна быть ближе к Москве для издания нового, и эта разлука и беспокойство о нем меня измучило — а он упорно жил и не ехал в Ясную.

Когда в последний раз моего пребывания там я со слезами просила его хоть приблизительно назначить срок его возвращения, приехать хотя бы к моим именинам,— он сердился и упорно отказывал.

Когда я спрашивала его, какую бумагу или завещание передал он недавно Черткову, он сердился и упорно отказывал мне сообщить.

Каждую минуту ждешь нового отпора, и это вечное ожидание чего-нибудь недоброго, каких-нибудь новых решений с дневниками, рукописями и завещанием делают мою жизнь нервной, тяжелой и невыносимой.

А когда сегодня он перед обедом проснулся и был вял и не стал обедать, на меня напало мучительное беспокойство, и я готова была на всякие для него жертвы, на то даже, чтоб он опять видался с Чертковыми, которые теперь мне более чем когда-либо враги, после того как Лев Ник. у них не был три месяца. И точно он очнулся, стал ближе со мной, с Сашей, которая вся отдалась служению отцу, и только ей радости, что интерес к лошадям и ее маленькому именью — Телятинкам».

❧

Из дневника Николая Гусева

«Без желания чувствую хорошую готовность [к] смерти».

«То же тяжелое отношение страха и чуждости».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

1 ноября (19 октября)

✑

Из дневников Льва Толстого

«Ночью пришла Софья Андреевна: "Опять против меня заговор".— "Что такое, какой заговор?" — "Дневник отдан Черткову. Его нет".— "Он у Саши".

Очень было тяжело, долго не мог заснуть, потому что не мог подавить недоброе чувство. Болит печень. Приехала Молоствова. Ходил по елочкам, насилу двигаюсь...

Здоровье худо. Близка перемена. Хорошо бы прожить последок получше. Софья Андреевна говорила, что жалеет вчерашнее. Я кое-что высказал, особенно про то, что, если есть ненависть хоть к одному человеку, то не может быть истинной любви».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Утром Л. Н., идя гулять, говорил о Софье Андреевне, что она ночь не спала, ходила, возбужденно говорила; Л. Н. боится, что опять будет сцена... Я хотел Л. Н-чу сказать, чтобы не обращал внимания на ее речи и чтобы не принимал близко к сердцу ее возбуждение. Для нее лучше, если не будут поддерживать в ней веру в ее страдания. Но не сказал этого. Л. Н. видел, что за мной приехали, жалел, что я уезжаю...

У Л. Н. болит печень, правый бок, инстинктивно приложил себе сухой компресс. Утром ел груши, на днях один раз яблоки; один раз пил виши, к чему его тянет, поддается инстинкту...

…Софья Андреевна: Как же иначе сказать ребенку о Боге, как не о небесном? Это значит о бесконечном.

Л. Н.: Определить Бога "на небесах" — это самый узкий эпитет...

…Софья Андреевна: Когда любовные отношения — это интересы первой важности.

Л. Н.: Как первой! Они 1018-й важности. В народе это стоит на настоящем месте. Трудовая жизнь на первом месте.

И Л. Н. вспомнил разговоры, бывшие на днях с Ольгой Ершовой, яснополянской крестьянкой. Она говорила: сноха хороша, сын, зять не пьют, живем мирно, решают, кому идти в солдаты:

— Вот интересы... Вот Мопассан — огромный талант. У него целые томы посвящены любви. У Мопассана ряд серьезных вопросов пробивается. Я как раз перечитывал Мопассана и Достоевского».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«…Вчера в ночь я была очень встревожена исчезновением дневника Льва Никол-а со стола, где он всегда лежал в запертом портфеле. И когда ночью Лев Ник. проснулся, я взошла к нему и спросила, не отдал ли дневника Черткову? "Дневник у Саши",— сказал Л. Н., и я немного успокоилась, хотя обидно, что не у меня. Саша выписывает мысли из дневника, очевидно, для ненавистного Черткова, у которого своих чистых и хороших мыслей быть не может. Очень ясно и морозно; сейчас 8 град. мороза, звезды и тишина. Все спят».

2 ноября (20 октября)

✑

Из дневников Льва Толстого

«Жив, и даже несколько лучше. Но все-таки ничего серьезно не работал».

«Нечего записывать плохого. Плохо. Одно запишу, как меня радует и как мне слишком мила и дорога Саша».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Софья Андреевна хочет продать сочинения за один миллион "Просвещению"».

«Л. Н. сказал, что не хочет сделать больно Софье Андреевне».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Вчера Молоствова (Зинаида Молоствова, подруга семьи.— W) мне говорила, что когда она прошлой осенью была у Чертковых, муж ее, добрый, бесхитростный человек, старого типа барин, ко всем доброжелательный, все-таки не чаял, как поскорей выбраться от Чертковых, такой там чувствуется на всем и на всех тяжелый гнет; и точно все чем-то несчастливы, неудовлетворены и мрачны. Пишу это потому, что сегодня прошел у нас день так безмятежно тихо, радостно и спокойно, как хотелось бы подольше жить. Саша озабочена своими больными лошадьми и писаньем для отца; и еще ходила она на сходку в нашей деревне говорить о потребительской лавке в Ясной Поляне с здешними крестьянами.

Лев Никол. занимался своими писаньями, пасьянсами, ездил в Засеку верхом, ко мне заходил в мою комнату несколько раз и участливо ко мне обращался...

С утра было морозно, 12 градусов, ясно и тихо, к вечеру стало теплей, но ветер и пасмурно. Все занимаюсь изданием, наклеивала газетные вырезки. Как жадно, горячо читает Лев Ник. в газетах все то, что пишут и печатают о нем! Видно, нельзя никогда от этого отрешиться».

3 ноября (21 октября)

✉

Из письма Льва Толстова крестьянину Павлу Брызгалову

«Для того, чтобы жизнь была такая, какую вы желаете и желают все разумные люди, такая, чтобы люди не ездили друг на дружке, а жили бы по-братски, помогая друг другу, для этого нужно не устраивать общины, отделяясь от всех других людей, а нужно там, где живешь и с кем живешь, стараться жить по душе, по-божьи, по учению Христа, а не по учению мира. Общин устраивалось много, но все люди в общинах живут не лучше, чем в миру, а часто даже много хуже...

Советую вам и вашим друзьям оставаться жить в своих семьях и своем обществе и, живя так, по-внешнему прежней жизнью, внутренне изменять себя, насколько можешь, исполняя учение Христа в том, чтобы любить Бога, т. е. совершенство, и ближнего, как самого себя».

✑

Из дневников Льва Толстого

«Очень тяжело несу свое испытание. Слова Новикова: "походил кнутом, много лучше стала" и Ивана: "в нашем быту возжами", все вспоминаются, и недоволен собой. Ночью думал об отъезде. Саша много говорила с ней, а я с трудом удерживаю недоброе чувство».

«Ходил не думая. Дома много писем, отвечал...

В таком состоянии, как теперь, хорошо и очень хорошо то, что чувствуешь презрение к себе. С Софьей Андреевной хорошо».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Сегодня увидала в газете "Искры" мой и Льва Н-а портрет в наш последний свадебный день. Пусть более ста тысяч человек посмотрят на нас вместе, держащихся рука об руку, как прожили всю жизнь. Сегодня долго разговаривала с Сашей. Она не знает совсем жизни и людей, и потому многое, многое не понимает. Весь свет для нее сошелся клином в Телятинках, где ее любимый хозяйственный уголок и где рядом тупоумная, скучная атмосфера Чертковых.

Продолжаю читать брошюры Льва Ник-а для нового издания, и скучны они своим однообразием. Я горячо сочувствую отрицанию войны и всякого насилия, казней и убийств. Но я не понимаю отрицания правительств. Потребность у людей в руководителях, хозяевах, правителях так велика, что без них немыслимо никакое человеческое устройство. Весь вопрос в том, что хозяин должен быть мудр, справедлив и самоотвержен для блага подчиненных.

Лев Ник. жалуется на небольшую боль в печени и, верно, оттого вял и грустен. А может быть, грустен и оттого, что не видает Черткова; хотя сегодня даже Саша говорила, что отца ее не огорчает нисколько, что он не видит этого господина, а что его огорчает моя ненависть к этому человеку и несвобода его действий, так как мне возможность их свиданья причиняет такие страдания. Каждый день думаю: "Ну, слава богу, еще день прошел, и Лев Ник. к Черткову не поехал".

Усердно молюсь о том, чтобы бог изъял из сердца моего мужа это пристрастие и обратил его ко мне, жене его».

4 ноября (22 октября)

✉

Из письма Льва Толстого Владимиру Черткову

«…У нас эти дни все спокойно, но не скажу, чтобы я был спокоен. И потому в таком состоянии считаю лучше ничего не предпринимать».

✉

Письмо Льва Толстого в редакцию

(Из книги Александра Гольденвейзера «Вблизи Толстого» с комментарием: «Лев Николаевич поручил Владимиру Григорьевичу Черткову приготовить такое заявление на всякий случай ввиду слухов о предложениях, делаемых Софье Андреевне относительно продажи прав на издание его сочинений» (стр. 323). Письмо было написано В. Г. Чертковым 19 октября и подписано Толстым 22 октября 1910 г. Как сообщил В. Г. Чертков, письмо в редакцию осталось неотправленным.)

«В. Г., ввиду возобновляемых от времени до времени проектов и предложений о покупке теми или иными издателями права на издание моих сочинений, считаю необходимым печатно заявить, что никакие права на издание моих сочинений не подлежат продаже.

Временное распоряжение изданием моих произведений, напечатанных до 1881 года (за исключением тех из них, которые я отдал или могу еще отдать во всеобщее пользование), было мною предоставлено лично моей жене, Софье Андреевне Толстой,— без права передачи этого уполномочия в третьи руки.

Все же написанное мною после 1-го января 1881 года (или же написанное и раньше, но не изданное до этого срока), насколько оно подлежит изданию, предоставлено, как я уже неоднократно заявлял в печати, во всеобщее пользование, т. е. после первого появления в печати этого материала у тех или других, по моему усмотрению, издателей, кто угодно в России и за границей имеет право свободно и безвозмездно перепечатывать и переводить эти произведения, не спрашивая ни у кого специального для этого разрешения.

Таким образом, предложения о покупке исключительного, постоянного ли или временного, права на издание каких бы то ни было моих писаний, все равно напечатанных уже, или еще не напечатанных и появились ли они в свет раньше или позже 1881 года, являются плодом совершенного недоразумения, так как на это не было и нет моего согласия».

✑

Из дневников Льва Толстого

«Ничего враждебного нет с ее стороны, но мне тяжело это притворство с обеих сторон. От Черткова письмо ко мне, письмо Досеву и заявление».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Л. Н. не поехал верхом, потому что подлипает».

«…Софья Андреевна сегодня два часа говорила с Дунаевым (друг семьи Александр Дунаев.— W), представлялась ему страдалицей и прикидывалась сумасшедшей; говорила так искусно бестолково, что Дунаев поверил ей, что она сумасшедшая. От этого напряженного разговора привела сама себя в возбужденное состояние, а потом и вечером без удержу перебивала беседу и, очень вероятно, ночью и завтра будет тревожить Л. Н., как прошлый раз после такого же разговора и самовозбуждения с Долгоруковым.

Она говорила Дунаеву, что если Л. Н. увидится с Чертковым, она себя убьет. Софья Андреевна еще и еще говорила, что от Л. Н. больше никогда ни на день не уедет, потому что он без нее может умереть. Дунаев ей на это: "Скорее может случиться, что при вас от вас умрет".— "Пусть умрет!" — ответила Софья Андреевна».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Опять не спала, мучилась и о дневниках в банке и примеривалась мысленно к возможности возобновления отношений Льва Ник. с Чертковым; и как ни стараюсь — не могу примириться с этой мыслью.

И вот, проповедуя любовь ко всем людям, Л. Н. создал себе самого близкого человека, иначе говоря, кумира; этим оскорбил и изранил всю меня, все мое сердце, и примириться с свиданиями с этим самым близким человеком я совершенно не в состоянии. Теперь хоть этой непосредственной близости посредством свиданий быть не может, а духовная — она неосязаема и долго не может быть поддерживаема с таким дураком. Когда еще он за границей печатал сочинения Л. Н., то был предлог общения, а теперь не на чем держаться этому духовному общению.

Говорила с Дунаевым; то же непонимание, предложение уехать за границу, и одно, с чем я со всеми согласна,— это с советом помнить года и близость смерти Л. Н. и делать ему все возможные уступки и поблажки. Но если моя уступка будет ценою моей жизни или в меньшей мере моего отъезда из моего дома — будет ли это Льву Ник-у легче, чем не видать Черткова?

Я еще не могу ручаться за себя, я не знаю, как я отнесусь к этому, но я чувствую, что вынести близости Л. Н. с Чертковым я уже не могу, не могу никак и никогда».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

5 ноября (23 октября)

✑

Из дневников Льва Толстого

«Все так же тяжело обоюдное притворство, стараюсь быть прост, но не выходит. Мысль о Новикове (знакомый Толстому по переписке крестьянин из Тульской губернии, писатель.— W) не покидает. Когда я поехал верхом, Софья Андреевна пошла следить за мной, не поехал ли я к Черткову. Совестно даже в дневнике признаться в своей глупости. Со вчерашнего дня начал делать гимнастику — помолодеть, дурак, хочет — и повалил на себя шкаф и напрасно измучился. То-то дурак 82-летний».

«Я потерял память всего, почти всего прошедшего, всех моих писаний, всего того, что привело меня к тому сознанию, в каком живу теперь. Никогда думать не мог прежде о том состоянии, ежеминутного памятования своего духовного "я" и его требований, в котором живу теперь почти всегда. И это состояние я испытываю без усилий. Оно становится привычным...

Как же не радоваться потере памяти? Все, что я в прошедшем выработал (хотя бы моя внутренняя работа в писаниях), всем этим я живу, пользуюсь, но самую работу — не помню. Удивительно. А между тем думаю, что эта радостная перемена у всех стариков: жизнь вся сосредотачивается в настоящем. Как хорошо!»

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Не имея близости Черткова, Лев Никол. как будто стал ближе со мной. Начал иногда со мной разговаривать, и сегодня мне были две радости: радости внимания к моему существованию моего прежнего, милого Левочки. Когда рано утром уезжала Надя Иванова и начались ходьба и движение, Левочка думал, что это я хожу, и обеспокоился обо мне, что мне и сказал. А то днем он ел очень вкусную грушу и принес и мне, поделился со мной. Надолго ли так тихо, хорошо и спокойно, как сегодня?»

«…Много занималась чтением для издания. Плохи глаза, утомляюсь скоро, и мучает нецензурность последних произведений Льва Николаевича».

6 ноября (24 октября)

✉

Из письма Льва Толстого Михаилу Новикову

«Михаил Петрович,

В связи с тем, что я говорил вам перед вашим уходом, обращаюсь к вам еще с следующей просьбой: если бы действительно случилось то, чтобы я приехал к вам, то не могли бы вы найти мне у вас в деревне хотя бы самую маленькую, но отдельную и теплую хату, так что вас с семьей я бы стеснял самое короткое время. Еще сообщаю вам то, что если бы мне пришлось телеграфировать вам, то я телеграфировал бы вам не от своего имени, а от Т. Николаева.

Буду ждать вашего ответа, дружески жму руку. Лев Толстой.

Имейте в виду, что все это должно быть известно только вам одним.

Л. Т.»

✑

Из дневников Льва Толстого

«Нынче получил два письма: одно о статье Мережковского, обличающем меня, другое от Немца за границей, тоже обличающее. И мне было больно. Сейчас же подумал с недоумением: зачем нужно, чтоб людей бранили, осуждали за их добрые стремления? И сейчас же понял, как это не то, что оправдывается, но как это неизбежно, необходимо и благодетельно. Как бы вознесся, возгордился человек, если бы этого не было, как бы незаметно удовлетворение мнению людскому подменило бы для него исполнение дела своей души. Как сразу освобождает такая ненависть и презрение людей — незаслуженные, от работы о людском мнении и переносит на одну единственную, незыблемую основу жизни: исполнение воли своей совести, она же и воля Бога».

«Саша ревела о том, что поссорилась с Таней. И я тоже. Очень тяжело, та же напряженность и неестественность».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«...Приехала издательница "Родника" Альмединген из Петербурга в роли комиссионерши. Александра Львовна говорила, что приехала для того, чтобы устроить продажу сочинений Л. Н. издательству "Просвещение" за миллион (желание Софьи Андреевны).

…Софья Андреевна с Альмединген наедине много говорили. Л. Н. знает, зачем здесь Альмединген, и он угрюм. Варвара Михайловна говорила мне, что если Софья Андреевна продаст сочинения, то Л. Н. сейчас же пошлет письмо в газеты, что никто из его семейных не имеет прав на его сочинения».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Приехала барышня Н. А. Альмединген, редакторша детских журналов; приехал Гастев, живущий на Кавказе, давнишний толстовец, пришел Булгаков. Мне жаль нашего вчерашнего уединения, не так я чувствую Льва Николаевича. Он утром ошибкой окликнул проходившую Наталью Алексеевну, сначала сказав: "Софья Андреевна", а потом "Соня". Она мне это рассказала, а я и рада, что он хоть как-нибудь относится ко мне...

О Черткове сегодня ничего не слыхала, а каждое утро, до отъезда Л. Н. на его обычную прогулку, со страхом и ужасом жду, что он туда поедет, не могу заниматься, волнуюсь и успокаиваюсь только тогда, когда вижу, что он направляется в другую сторону, и тогда уже на весь день хорошо и спокойно. Разговоров о Черткове тоже у нас не бывает, и все тихо, хорошо и спокойно. Господи! Надолго ли? Спаси нас Бог!!»

7 ноября (25 октября)

✑

Из дневников Льва Толстого

«...Софья Андреевна все также тревожна».

«Все то же тяжелое чувство. Подозрения, подсматривание и грешное желание, чтобы она подала повод уехать. Так я плох. А подумаю уехать и об ее положении, и жаль, и тоже не могу. Просила у меня письмо Чертковой Гале».

Из дневника Софьи Андреевны

«...Сегодня Лев Ник. переписался с Галей Чертковой. Я спросила, о чем? И теперь новая отговорка его, и он злоупотребляет этим, что забыл. Я попросила письмо Гали — он сказал, что не знает, где оно,— и опять неправда. Скажи: "Не хочу показывать". А то последнее время эта вечная ложь, обман, отвиливанье... Как он ослабел нравственно! Какое отсутствие доброты, ясности и правдивости! Грустно, тяжело, мучительно грустно! Опять замкнулось его сердце, и опять что-то зловещее в его глазах. А у меня сердце болезненно ноет; опять не хочется жить, от всего отпадают руки.

Злой дух еще царит в доме и в сердце моего мужа.

"Да воскреснет Бог и расточатся враги его!"

Кончаю и надолго запечатаю этот ужасный дневник, историю моих тяжелых страданий!

Проклятие Черткову, тому, кто мне их причинил! Прости, Господи!»

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

8 ноября (26 октября)

✉

Из письма Льва Толстого Владимиру Черткову

«Нынче в первый раз почувствовал с особенной ясностью — до грусти — как мне недостает вас...

Есть целая область мыслей, чувств, которыми я ни с кем иным не могу так естественно [делиться],— зная, что я вполне понят,— как с вами. Нынче было таких несколько мыслей-чувств. Одна из них о том, нынче во сне испытал толчок сердца, который разбудил меня, и, проснувшись, вспомнил длинный сон, как я шел под гору, держался за ветки и все-таки поскользнулся и упал — т. е. проснулся. Все сновидение, казавшееся прошедшим, возникло мгновенно, так одна мысль о том, что в минуту смерти будет этот, подобный толчку сердца в сонном состоянии, момент вневременный, и вся жизнь будет этим ретроспективным сновидением. Теперь же ты в самом разгаре этого ретроспективного сновидения.— Иногда мне это кажется верным, а иногда кажется чепухой.

Вторая мысль-чувство это опять-таки нынче виденное мною, уже третье в эти последние два месяца, художественное, прелестное нынешнее, художественное сновидение. Постараюсь записать его и предшествующие хотя бы в виде конспектов.

Третье, это уже не столько мысль, сколько чувство, и дурное чувство — желание перемены своего положения. Я чувствую что-то недолжное, постыдное в своем положении, и иногда смотрю на него — как и должно — как на благо, а иногда противлюсь, возмущаюсь.

Саша сказала вам про мой план, который иногда в слабые минуты обдумываю. Сделайте, чтобы слова Саши об этом и мое теперь о них упоминание было бы comme non avenu. Очень вы мне недостаете. На бумаге всего не расскажешь. Ну хоть что-нибудь. Я пишу вам о себе. Пишите и вы о себе и как попало. Как вы поймете меня с намека, так и я вас. Ну, до свиданья.

Если что-нибудь предприму, то, разумеется, извещу вас. Даже, может быть, потребую от вас помощи».

Из дневников Льва Толстого

«Все больше и больше тягощусь этой жизнию. Марья Александровна не велит уезжать, да и мне совесть не дает. Терпеть ее, терпеть, не изменяя положения внешнего, но работая над внутренним. Помоги Господи».

«Ничего особенного не было. Только росло чувство стыда и потребность предпринять».

«...Мне очень тяжело в этом доме сумасшедших. Ложусь».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Л. Н. слаб. Верхом с Л. Н. к Марии Александровне. Л. Н. жаловался, что его беспокоят: Софья Андреевна постоянно вбегает к нему, смотрит, что? он пишет, выслеживает его и подозревает, что он от нее что-то скрывает».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Рано встала, пошла гулять; долго ходила по елочкам, собирала сучья, потом разрисовывала масляными красками высокий пень. Тепло, снег сошел. Кончила читать статьи для издания. Приехал сын Андрюша; я ему была очень рада. Свой, свой сердцем, не то что Саша».

9 ноября (27 октября)

✉

Из письма Льва Толстого Александру Архангельскому (ветеринар, знакомый писателя)

«Не следует думать о последствиях своих поступков, а тем более не следует руководиться в своих поступках ожидаемыми от них последствиями. Будем делать, что нам велит совесть, как и вы поступили, а последствия сложатся не так, как мы соображаем, а как угодно тому высшему началу, которое руководит нашей жизнью. Благодарю за ваше письмо, радуюсь за вас. Помоги вам Бог, который в вас, все больше и больше утверждаться на том пути, на который стали. Сколько отказавшихся, до сих пор неизвестно, да и едва ли будем в состоянии это узнать».

✑

Из дневников Льва Толстого

«25-го октября. Всю ночь видел мою тяжелую борьбу с ней. Проснусь, засну и опять то же. Саша рассказывала про то, что? говорится Варваре Михайловне. И жалко ее и невыносимо гадко».

«...Записать нечего. Плохо кажется, а в сущности хорошо. Тяжесть отношений все увеличивается».

«26-го окт. Ничего особенного не было. Только росло чувство стыда и потребности предпринять».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Софья Андреевна сегодня говорила Варваре Михайловне, что она согласна "допустить" Черткова в дом и быть с ним такой, какая была, если ей выдадут дневники с 1900 г. до теперешних. Но Л. Н-ча к Черткову не пустит, а то Чертков пригласит нотариуса и внушит Л. Н. написать завещание.

Л. Н. говорил Александре Львовне, какая тяжелая обстановка в доме: не будь ее (Александры Львовны), уехал бы. Итак, он наготове. Вчера меня спрашивал, когда утром идут поезда на юг.

Вчера говорил Марии Александровне, а перед этим нам, что уже четыре месяца ему не работается, т. к. Софья Андреевна то и дело вбегает, подозревает какие-то тайны, писанные и говоренные».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Тихий, очень занятой день...

Не спала и я ночь, и утром встала очень нервная. Огорчила меня и злая, холодная принципиальность Л. Н. с письмом от Черткова вместо доброго успокоения».

❧

Из «Летописи жизни и творчества Л. Н. Толстого» Николая Гусева

«А. Л. Толстая пишет О. К. Толстой: "У отца очень, очень тяжелое настроение. Он как будто теперь в первый раз понял мать".

«Пишется черновик "письма к N" [прощального письма к С. А. Толстой]».

10 ноября (28 октября)

❧

Из «Летописи жизни и творчества Л. Н. Толстого» Николая Гусева

«Т. лег в половине двенадцатого и спал до третьего часа ночи. "Проснулся и опять, как прежние ночи, услыхал отворяние дверей и шаги... Взглянул и вижу в щелях яркий свет в кабинете и шуршание. Это Софья Андреевна что-то разыскивает, вероятно, читает. Накануне она просила, требовала, чтоб я не запирал дверей. Ее обе двери отворены, так что малейшее мое движение слышно ей. И днем и ночью все мои движенья, слова должны быть известны ей и быть под ее контролем. Опять шаги, осторожное отпирание двери, и она проходит. Не знаю отчего, это вызвало во мне неудержимое отвращение, возмущение. Хотел заснуть — не могу. Поворочался около часа, зажег свечу и сел"».

✉

Из письма Льва Толстого дочери Александре

(написано на станции Козельск Рязано-Уральской железной дороги)

«Доехали, голубчик Саша, благополучно. Ах, если бы только у вас бы не было не очень неблагополучно. Теперь половина восьмого. Переночуем и завтра поедем, если будем живы, в Шамордино. Стараюсь быть спокойным и должен признаться, что испытываю то же беспокойство, какое и всегда, ожидая всего тяжелого, но не испытываю того стыда, той неловкости, той несвободы, которую испытывал всегда дома».

✉

Из письма Льва Толстого Владимиру Черткову

«Ночуем в Оптиной. Завтра Шамордино».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

✉

Из письма Льва Толстого Софье Андреевне

«Отъезд мой огорчит тебя. Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не мог поступить иначе. Положение мое в доме становится, стало невыносимым. Кроме всего другого, я не могу более жить в тех условиях роскоши, в которых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши последние дни своей жизни.

Пожалуйста, пойми это и не езди за мной, если и узнаешь, где я. Такой твой приезд только ухудшит твое и мое положение, но не изменит моего решения. Благодарю тебя за твою честную 48-летнюю жизнь со мной и прошу простить меня во всем, чем я был виноват перед тобой, так же как и я от всей души прощаю тебя во всем том, чем ты могла быть виновата передо мной. Советую тебе помириться с тем новым положением, в которое ставит тебя мой отъезд, и не иметь против меня недоброго чувства. Если захочешь что сообщить мне, передай Саше, она будет знать, где я, и перешлет мне, что нужно; сказать же о том, где я, она не может, потому что я взял с нее обещание не говорить этого никому.

Лев Толстой.

28 окт.

Собрать вещи и рукописи мои и переслать мне я поручил Саше.

Л. Т.»

✑

Из дневников Льва Толстого

«С 27–28 произошел тот толчок, который заставил предпринять. И вот я в Оптиной вечером 28. Послал Саше и письмо и телеграмму».

«[Оптина пустынь.] Лег в половине 12. Спал до 3-го часа. Проснулся и опять, как прежния ночи, услыхал отворяние дверей и шаги. И она проходит. Не знаю от чего, это вызвало во мне неудержимое отвращение, возмущение. Хотел заснуть, не могу, поворочался около часа, зажег свечу и сел. Отворяет дверь и входит Софья Андреевна, спрашивая "о здоровье" и удивляясь на свет у меня, который она видит у меня. Отвращение и возмущение растет, задыхаюсь, считаю пульс: 97. Не могу лежать и вдруг принимаю окончательное решение уехать. Пишу ей письмо, начинаю укладывать самое нужное, только бы уехать. Бужу Душана, потом Сашу, они помогают мне укладываться. Я дрожу при мысли, что она услышит, выйдет — сцена, истерика, и уж впредь без сцены не уехать. В 6-м часу все кое как уложено; я иду на конюшню велеть закладывать; Душан, Саша, Варя доканчивают укладку. Ночь — глаз выколи, сбиваюсь с дорожки к флигелю, попадаю в чащу, накалываясь, стукаюсь об деревья, падаю, теряю шапку, не нахожу, насилу выбираюсь, иду домой, беру шапку и с фонариком добираюсь до конюшни, велю закладывать. Приходят Саша, Душан, Варя. Я дрожу, ожидая погони. Но вот уезжаем. В Щёкине ждем час, и я всякую минуту жду ее появления. Но вот сидим в вагоне, трогаемся, и страх проходит, и поднимается жалость к ней, но не сомнение, сделал ли то, что должно. Может быть, ошибаюсь, оправдывая себя, но кажется, что я спасал себя, не Льва Николаевича, а спасал то, что иногда и хоть чуть-чуть есть во мне. Доехали до Оптиной. Я здоров, хотя не спал и почти не ел. Путешествие от Горбачева в 3-м, набитом рабочим народом, вагоне очень поучительно и хорошо, хотя я и слабо воспринимал. Теперь 8 часов, мы в Оптиной».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Утром, в 3 ч., Л. Н. в халате, в туфлях на босу ногу, со свечой, разбудил меня; лицо страдальческое, взволнованное и решительное. Сказал мне:

— Я решил уехать. Вы поедете со мной. Я пойду наверх, и вы приходите, только не разбудите Софью Андреевну. Вещей много не будем брать — самое нужное. Саша дня через три за нами приедет и привезет, что нужно.

Сказав это, Л. Н. ушел к себе наверх.

Я, во-первых, уложил свои вещи, а потом пошел к Л. Н.; с ним встретился за дверьми моей комнаты. Опять он шел со свечой, уже одетый.

— Я вас ожидал,— сказал мне Л. Н.

Слышно было в голосе, что я ему был нужен и опоздал. Л. Н. пошел будить Александру Львовну (дочь Толстого.— W), а я поспешил в кабинет укладывать его вещи. Белье и некоторые вещи он сам себе приготовил. Вскоре Л. Н. вернулся. Он и ночью покоя не имеет, не высыпается. Нервен. Пощупал ему пульс — 100. Может, что приключится. Пришла Александра Львовна. Л. Н. и ее попросил помочь ему укладывать вещи, особенно рукописи.

Л. Н. был уже одет, и было уже написано письмо Софье Андреевне.

Л. Н., поговорив с Александрой Львовной, рассказал ей, что? его побудило сейчас уезжать и куда поедет; предполагал в Шамордино; если в другое место, то уведомит ее телеграммой на имя Черткова с подписью Т. Николаев. Л. Н. вскоре вернулся наверх. Вещей, которые Л. Н. брал с собой, оказалось столько, что нужен был его большой чемодан, а его Л. Н. не хотел брать, боясь разбудить Софью Андреевну. Между спальнями Л. Н. и Софьи Андреевны было три двери, которые Софья Андреевна на ночь отворяла, чтобы лучше слышать Л. Н. из своей комнаты. Все эти двери Л. Н. закрыл, чемодан без шума достал.

Вскоре за ним пришла Александра Львовна, и ей Л. Н. дал спрятать рукописи. Л. Н. был встревожен, неспокоен. Искал еще некоторые нужные ему вещи: записные книжки, перо, книгу П. П. Николаева, которую он тогда читал: "Понятие о Боге", и др. Вскоре сошел вниз и, переговорив с Александрой Львовной, ушел, торопясь в кучерскую, которая была в некотором расстоянии от дома, будить кучера — закладывать лошадей. Еще не было 5 ч. утра. Ночь была темная, и Л. Н. заблудился, свернув с дорожки через яблочный сад, потерял шапку. Долго ее искал с электрическим фонарем и не нашел. И так, без шапки, дошел до кучерской, разбудил Адриана Павловича.

Когда мы кончили укладывать вещи, оказалось их очень много: большой дорожный чемодан и еще большая связка — плед, пальто, корзинка. Александра Львовна, Варвара Михайловна и я, мы понесли их на конюшню, чтобы там садиться и ехать, а не от дома, из боязни разбудить Софью Андреевну.

Было сыро, грязно, мы едва несли тяжелые вещи. На полдороге встретили Л. Н. с фонариком. Он рассказал, как потерял шапку; у меня в кармане была другая его шапка. Дошли по грязи до каретного сарая, где кучер кончал запрягать, Л. Н. вернулся и помог ему. Л. Н. торопил с отъездом. Уложили вещи. Л. Н. накинул на ватную поддевку армяк, простился с Александрой Львовной и Варварой Михайловной, и мы поехали на станцию Щёкино. Кучер, из-за грязи, предложил конюху с фонарем ехать впереди прямо на шоссе, но Л. Н. предпочел через деревню.

В некоторых избах уже светился огонь, топились печи. На верхнем конце деревни у Фили развязались поводья. Остановились. Я сошел с пролетки, отыскал конец повода, подал ему и тут посмотрел, накрыты ли у Л. Н. ноги. Л. Н. почти закричал на меня; тут вышли мужики из изб. Выехав из деревни на большак, Л. Н., до сих пор молчавший, грустный, взволнованным, прерывающимся голосом сказал, как бы жалуясь и извиняясь, что не выдержал, что уезжает тайком от Софьи Андреевны, и рассказал о толчке, побудившем его уехать: Софья Андреевна опять входила в его комнату; он не мог заснуть; решил уехать, боясь нанести ей оскорбление, что было бы ему невыносимо. Потом Л. Н. задал вопрос:

— Куда бы подальше уехать?

...Решили, что на станции Щёкино я узнаю поезда и есть ли сообщение в Козельск. Л. Н. сказал, что поедет в Горбачево во втором, а дальше в третьем классе, и предложил ехать на Тулу и оттуда вернуться.

Приехав в Щёкино (оказалось, до отъезда поезда в Тулу 20 минут, в Горбачево — полтора часа), Л. Н. вошел первым на станцию, я с вещами после, и он прямо спросил буфетчика, есть ли сообщение в Горбачеве на Козельск. То же самое спросил и в канцелярии дежурного. Л. Н. позабыл не выдавать, куда едем; потом еще спрашивал, когда опять идет поезд на Тулу, и предлагал в него сесть. Л. Н., во-первых, хотел скрыть следы (но ведь в Туле его узнают и на обратном пути через Засеку, Щёкино многие узнают, что в поезде едет Толстой), а во-вторых, не хотел долго ждать в Щёкине на станции — боясь, что может настигнуть его Софья Андреевна. Я отсоветовал ехать в Тулу, т. к. не успеем там пересесть. Я купил билеты в Горбачево. Думал брать на другую станцию, но было неприятно лгать, да и казалось бесцельным, потому что предполагал, что удержать в тайне местопребывание Л. Н. не удастся...

...Л. Н. сел в отдельном купе в середине вагона второго класса. Вынув подушку, я устроил так, чтобы Л. Н. прилег.

Когда Л. Н. уселся в вагоне и поезд тронулся, он почувствовал себя, вероятно, уверенным, что Софья Андреевна не настигнет его; радостно сказал, как ему хорошо...

...Я согрел кофе, и выпили вместе. После Л. Н. сказал:

— Что теперь Софья Андреевна? Жалко ее.

Прошлые разы, когда Л. Н. ездил в Кочеты, он в вагоне диктовал или записывал. На этот раз — нет; сидел, задумавшись. Потом заговорил о том, о чем говорил в пролетке.

Доехали до Горбачева. Л. Н. еще в пролетке сказал, что от Горбачева поедем в третьем классе. Перенесли вещи в поезд Сухиничи—Козельск. Оказался поезд товарный, смешанный, с одним вагоном третьего класса, который был переполнен, и больше чем половина пассажиров курила. Некоторые, не находя места, с билетами третьего класса переходили в вагоны-теплушки.

— Как хорошо, свободно! — сказал Л. Н., очутившись в вагоне.

...Наш вагон был самый плохой и тесный, в каком мне когда-либо приходилось ездить по России. Вход несимметрично расположен к продольному ходу. Входящий во время трогания поезда рисковал расшибить себе лицо об угол приподнятой спинки, которая как раз против середины двери; его надо было обходить. Отделения в вагоне узки, между скамейками мало простора, багаж тоже не умещается. Духота. Я хотел подостлать Л. Н. плед под сиденье, Л. Н. не позволил. Он в эту поездку особенно неохотно принимал услуги, которыми раньше пользовался.

Л. Н. вскоре вышел на переднюю площадку (чтобы освежиться); я за ним и просил его перейти на заднюю. Л. Н. вернулся, потеплее оделся (в меховое пальто, в меховую шапку, зимние глубокие калоши) и пошел на заднюю площадку, но тут оказалось пять курильщиков, и Л. Н. опять вернулся на переднюю, где стояло только трое, баба с ребенком и мужик. Л. Н. приподнял воротник и сел на свою палку с раскладным сиденьем. Мороз мог быть в один-два градуса. Через минут десять и я пришел туда спросить, не войдет ли в вагон, а то встречный ветер от движения поезда. Л. Н. ответил, что ему — ничего, как в верховой езде. Л. Н. там просидел на палочке три четверти часа (роковых три четверти часа!). Потом прилег на скамейку. Едва он прилег, как нахлынула толпа новых пассажиров и осталась стоять в продольном проходе, а против Л. Н. как раз женщины с детьми. Л. Н. спустил ноги, хотел им дать место и больше не лег. Я попросил двух парней встать и дать женщинам места, что они охотно сделали. Но Л. Н. уже не хотел больше лечь и оставшиеся четыре часа просидел и простоял, и из них четверть часа опять на передней площадке. Я осмотрел теплушки, думая, не пересесть ли туда, но в них было грязно, сквозной ветер, окна и двери с обеих сторон настежь открыты.

...В 4.50 доехали до Козельска. Л. Н. вышел первым. Когда я с носильщиком снес вещи в зал ожидания вокзала, Л. Н. пришел и сказал, что уже подрядил извозчиков в Оптину Пустынь, и повел нас; сам взяв одну корзинку, снес ее на бричку, нанятую под вещи.

...Л. Н. спрашивал еще в вагоне и теперь ямщика, какие старцы есть, и сказал мне, что пойдет к ним. Л. Н. спрашивал ямщика, в какой гостинице остановиться; тот посоветовал остановиться у о. Михаила, говоря, что там чисто.

Долго ждали, пока дозвались парома. Л. Н. обменялся несколькими словами с паромщиком-монахом и заметил мне, что он из крестьян.

Гостинник о. Михаил с рыжими, почти красными волосами и бородой, приветливый, отвел просторную комнату с двумя кроватями и широким диваном. Внесли вещи.

Л. Н.: Как здесь хорошо!

И сейчас же сел за писание. Написал довольно длинное письмо и телеграмму Александре Львовне. В телеграмме сообщал, что здоров, ночует в Оптиной, и адрес: "Подборки, Шамордино" и подписался Т. Николаевым. Адресовал Черткову для Саши. Сам вынес ее ямщику Федору, прося отправить, и подрядил его одного на завтра в Шамордино (нас свезти). Потом пил чай с медом (ничего не ел), попросил яблоко на утро и стакан, куда поставить самопишущее перо на ночь. Потом стал писать дневник; спросил, какое сегодня число. Сказал, что утром пойдет погулять и к старцу зайдет. Говорил, что здесь (в Шамордине) жила Пелагея Ильинишна и что ездил к ней несколько раз. Искал разувальник, не оказалось. Я попросил позволить снять ему сапоги.

— Я хочу сам себе служить, а вы вскакиваете.

И сам с трудом снял сапоги.

Еще сказал, что, чем менее обслуживали бы его, тем проще (лучше) было бы жить, и добавил:

— Хочу до крайностей ввести простоту.

Не желая нарушать привычку Л. Н.— спать одному в комнате, я сказал, что пойду спать в другую комнату, напротив в коридоре.

В 10 ч. лег.

У Л. Н. вид был не особенно усталый. Теперь, вечером, когда писал, больше обыкновенного торопился. Но зато днем не дорожил временем, как обыкновенно. Это мне бросилось в глаза. Весь день ни одной мысли не записывал. И в следующие два дня не дорожил временем (т. е. не использовал его для работы в той мере, как дома привык). Еще поразило меня, что не давал себе помогать (и дома неохотно принимал услуги, но сегодня и в следующие дни — куда неохотнее и совсем нет). И бережливость в расходовании денег. Л. Н. всегда старался платить за все настоящую цену, что трудно определить; не любил переплачивать».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Лев Ник. неожиданно уехал. О ужас! Письмо его, чтоб его не искать, он исчезнет для мирной, старческой жизни — навсегда. Тотчас же, прочтя часть его, я в отчаянии бросилась в средний пруд и стала захлебываться; меня вытащили Саша и Булгаков; помог Ваня Шураев. Сплошное отчаяние. И зачем спасли?»

11 ноября (29 октября)

✉

Из письма Льва Толстого сестре Марии

«У вас, милая Маша, воображаемые беды, чему очень радуюсь, а у нас самые настоящие и очень, очень тяжелые. Ты верно уж знаешь всё. Я теперь в Оптиной. Еду к сестре, в Шамардино. Очень хочу не возвращаться».

✉

Из письма Льва Толстого дочери Александре

«...Тебе выпала страшная, не по силам по твоей молодости задача. Я ничего не решил и не хочу решать. Стараюсь делать только то, чего не могу не делать, и не делать того, чего мог бы не делать. Из письма к Черткову ты увидишь, как я не то что смотрю, а чувствую. Очень надеюсь на доброе влияние Тани и Сережи. Главное, чтоб они поняли и постарались внушить ей, что мне с этими подглядыванием, подслушиванием, вечными укоризнами, распоряжением мной, как вздумается, вечным контролем, напускной ненавистью к самому близкому и нужному мне человеку, с этой явной ненавистью ко мне и притворством любви, что такая жизнь мне не неприятна, а прямо невозможна, что если кому-нибудь топиться, то уж никак не ей, а мне, что я желаю одного — свободы от нее, от этой лжи, притворства и злобы, которой проникнуто всё ее существо. Разумеется, этого они не могут внушить ей, но могут внушить, что все ее поступки относительно меня не только не выражают любви, но как будто имеют явную цель убить меня, чего она и достигнет, так как надеюсь, что в третий припадок, который грозит мне, избавлю и ее, и себя от этого ужасного положения, в котором мы жили и в которое я не хочу возвращаться».

✉

Из письма Льва Толстого Владимиру Черткову

«Я не похвалюсь своим и телесным и душевным состоянием, и то и другое слабое, подавленное».

✑

Из дневников Льва Толстого

«Спал тревожно, утром Алеша Сергеенко (секретарь Владимира Черткова.— W). Я, не поняв, встретил его весело. Но привезенные им известия ужасны. Софья Андреевна, прочтя письмо, закричала и побежала в пруд. Саша и Ваня побежали за ней и вытащили ее. Приехал Андрей. Они догадались, где я, и Софья Андреевна просила Андрея во что бы то ни стало найти меня. И я теперь, вечер 29, ожидаю приезда Андрея. Письмо от Саши. Она советует не унывать».

«Приехал Сергеенко. Все то же, еще хуже. Только бы не согрешить. И не иметь зла. Теперь нету».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«...А. П. Сергеенко спросил Л. Н.:

— Монастырская обстановка вам не противна?

— Напротив, приятна,— ответил Л. Н...

...Л. Н. пошел гулять. Когда выходил из комнаты, сказал:

— Как хорошо, что не надо прятать, замыкать.

Л. Н. ходил гулять к скиту. Подошел к его юго-западному углу. Прошел вдоль южной стены (мне так сказал рабочий, слышавший от товарищей) и пошел в лес.

...По-моему, Л. Н. желал видеть отшельников-старцев не как священников, а как отшельников, поговорить с ними о Боге, о душе, об отшельничестве, и посмотреть их жизнь, и узнать условия, на каких можно жить при монастыре. И если можно — подумать, где ему дальше жить. О каком-нибудь поиске выхода из своего положения отлученного от церкви, как предполагали церковники, не могло быть и речи.

В час пообедали; Л. Н. показались очень вкусны монастырские щи да хорошо проваренная гречневая каша с подсолнечным маслом; очень много ее съел.

Когда Л. Н. уходил, он зашел к о. Михаилу в комнатку.

— Что я вам должен?

— По усердию.

— Три рубля довольно?

— Да. Мне дорого, что такой человек, как вы, посетили нас. Дайте мне вашу карточку.

— Да какой же я человек — отверженный. Карточки у меня нет, я вам пошлю.

— Прошу вас, распишитесь.

И Л. Н. расписался в книге посетителей, пометив: «Благодарит за прием».

В 3-м ч. выехали в Шамордино. Л. Н. ушел вперед пешком (это у него обычай такой был, когда уезжал оттуда, где гостил, уходить вперед одному).

Отец Михаил мне говорил, что был весь нараспашку, "не застегивается; так он простудится".

Мы с А. П. Сергеенко в экипажах догнали его на пароме. Туда сошлось около 15 монахов, чтобы видеть Л. Н., хотя он (должен сказать) в Оптиной особенно большого внимания не возбудил.

— Жалко Льва Николаевича, ах ты, господи! Да! Бедный Лев Николаевич! Свежий старик, такой бодрый...

…Уже стемнело, когда приехали в Шамордино. Остановились у гостиницы. В сенях Л. Н. встретила заведующая гостиницей мать Наталья, и Л. Н. спросил ее, где живет Мария Николаевна, его сестра; она поэтому сразу узнала Л. Н. и назвала его по имени и отчеству. Л. Н., не входя в комнату, прямо пошел к Марии Николаевне с сопровождавшей его послушницей. Мария Николаевна живет в своем доме с сестрой игуменьи и двумя келейницами...

— Ты представить себе не можешь, Машенька, в каком Софья Андреевна теперь состоянии.— И начал вспоминать, как она за ним следила, не давала ему покоя ни днем, ни ночью. Рассказал, как он в голенище сапога оставил книжку записную, а наутро хватился и ее уже не нашел. Затем как (crescendo) возрастала подозрительность и злоба в ней.— И, наконец, теперь подумай, какой ужас: в воду...— и зарыдал. Спросил, можно ли жить ему в Шамордине или в Оптиной...

…Л. Н. было очень тяжело узнать, что Софья Андреевна бросалась в пруд. Цель поездки Сергеенко была известить Л. Н., как в действительности это произошло, чтобы Л. Н. не узнал о нем из извращенных слухов.

Л. Н. решил не возвращаться. И только на следующий день написал Софье Андреевне письмо, в котором он дает перспективу свидания через некоторое время.

После отъезда Сергеенко Л. Н. остался у Марии Николаевны до 8 ч. Был в радостном, добром настроении, несколько раз выразил удовольствие, что он здесь, и намерение подольше здесь остаться. Вечером Л. Н. в начале 9-го простился с Марией Николаевной и Елизаветой Валерьяновной и пошел в гостиницу. Записывал и в начале 10-го часа лег спать.

Л. Н. утром зашел ко мне. Спал хорошо. Его номер показался ему слишком хорошим и постель мягкой. Пожелал перейти в другой, где попроще и постель тверже, и чтобы были наши номера рядом».

✉

Из письма Софьи Андреевны Льву Толстому

«Левочка, голубчик, вернись домой, милый, спаси меня от вторичного самоубийства. Левочка, друг всей моей жизни, всё, всё сделаю, что хочешь, всякую роскошь брошу совсем; с друзьями твоими будем вместе дружны, буду лечиться, буду кротка, милый, милый, вернись, ведь надо спасти меня, ведь и по Евангелию сказано, что не надо ни под каким предлогом бросать жену. Милый, голубчик, друг души моей, спаси, вернись, вернись хоть проститься со мной перед вечной нашей разлукой.

Где ты? Где? Здоров ли? Левочка, не истязай меня, голубчик, я буду служить тебе любовью и всем своим существом и душой, вернись ко мне, вернись; ради Бога, ради любви Божьей, о которой ты всем говоришь, я дам тебе такую же любовь смиренную, самоотверженную! Я честно и твердо обещаю, голубчик, и мы всё опростим дружелюбно; уедем, куда хочешь, будем жить, как хочешь.

Ну прощай, прощай, может быть, навсегда.

Твоя Соня.

Неужели ты меня оставил навсегда? Ведь я не переживу этого несчастья, ты ведь убьешь меня. Милый, спаси меня от греха, ведь ты не можешь быть счастлив и спокоен, если убьешь меня.

Левочка, друг мой милый, не скрывай от меня, где ты, и позволь мне приехать повидаться с тобой, голубчик мой, я не расстрою тебя, даю тебе слово, я кротко, с любовью отнесусь к тебе.

Тут все мои дети, но они не помогут мне своим самоуверенным деспотизмом; а мне одно нужно, нужна твоя любовь, необходимо повидаться с тобой. Друг мой, допусти меня хоть проститься с тобой, сказать в последний раз, как я люблю тебя. Позови меня или приезжай сам. Прощай, Левочка, я всё ищу тебя и зову. Какое истязание моей душе».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Приехали все дети, кроме Левы. Они добры, старательны, но не понимают, что мне нужно для спасения и утешения моего».

❧

Из книги Николая Гусева «Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого»

«Т. "очень тяжело было весь день, да и физически слаб".

Запись в дневнике: "Дорогой ехал и всё думал о выходе из моего и ее положения и не мог придумать никакого, а ведь он будет, хочешь не хочешь, а будет, и не тот, который предвидишь. Да, думать только о том, чтобы не согрешить. А будет, что будет. Это не мое дело"».

12 ноября (30 октября)

✉

Из письма Софьи Андреевны Льву Толстому

«Еще нет от тебя, милый мой Левочка, никаких известий, и сердце раздирается от страданий. Голубчик мой, неужели ты не чувствуешь отклика их в себе? Неужели один мой глупый жест погубит всю мою жизнь? Ты велел мне сказать через Сашу, что то, что я с подозрительностью шарила в твоих бумагах в ту ночь, было переполнением, которое заставило тебя уехать. В ту ночь я носила свои письма вниз; желтая собака вбежала за мной, я поспешила затворить все двери, чтоб она не разбудила тебя, и не знаю, право, что меня заставило войти в твой кабинет и только дотронуться до твоего дневника, что делала раньше и чего уже не делала совсем в последнее время — чтоб удостовериться, что он на месте.

Не от подозрительности я иногда смотрела на тебя, а часто просто, чтоб с любовью взглянуть на тебя. Моя глупая ревность к Черткову, заставлявшая иногда искать, насколько ты его любишь,— подтверждения этого, стала проходить последнее время, и я хотела несколько раз тебе это сказать, но было совестно, как будто унизительно для тебя разрешать мне эти свиданья.

Лёвочка, друг мой, ведь всё, что ты писал великого, художественного и духовного,— всё ты писал, живя со мной. Если моя нервная болезнь мешала тебе теперь работать — прости меня, голубчик. Я начала усиленно лечиться вчера; ежедневно, два раза по целому часу я должна сидеть в теплой ванне с холодными компрессами на голове и почти весь день лежать. Буду слушаться тем более, что я дошла до ужасного состояния вследствие твоего поступка,— т. е. отъезда, до тебя, верно, дошли слухи, что в ту минуту, как Саша мне сказала, что ты уехал совсем, я, не дочитав твоего письма,— убежала, и прямо навзничь, чтоб не было спасенья, бросилась в средний пруд...

И как это я, чуткая, не слыхала твоего отъезда? Когда я убежала, я, верно, имела ужасный вид, потому что Саша немедленно созвала Булгакова, Ваню и повара, и они пошли за мной. Но я уже добежала, вода меня всю закрыла, и я почувствовала с наслаждением, что вот, вот — и конец моим душевным страданиям — навсегда. Но Богу не угодно было допустить нас с тобой до этого греха; бедная Саша и Булгаков бросились совсем одетые в воду и с трудом вытащили меня с помощью Вани и повара и снесли домой.

Ты, конечно, рассердишься, узнав про это, но я, как тогда, так и теперь не помнила себя от отчаяния. Я сплю в твоей комнате, т. е. сижу и лежу ночью, и твои подушки обливаю слезами и молю Бога и тебя простить меня, вернуть мне тебя.— Рядом, на диване спит добрая, кашляющая всю ночь — Марья Александровна. Бедная Саша простудилась и кашляет сильно. Все дети, пожалев меня, приехали, спасибо им, лечат, утешают меня. Таничка такая худенькая! Она опять приедет в начале ноября на месяц к нам, с мужем и девочкой. Неужели ты и тогда не приедешь? Миша и Илья, увидав меня, так горько плакали, обнимая меня и глядя на мой страдальческий вид, что радость была мне от их любви. То же и Сережа.

Левочка, милый, неужели ты навсегда ушел от нас? Ведь любил же ты меня раньше? Ты пишешь, что старики уходят из мира. Да где ты это видал? Старики крестьяне доживают на печке, в кругу семьи и внуков свои последние дни; то же и в барском и всяком быту. Разве естественно слабому старику уходить от ухода, забот и любви окружающих его детей и внуков?

Вернись, мой милый, дорогой муж. Вернись, Левочка, голубчик. Не будь жесток, позволь хоть навестить тебя, когда я после леченья немного поправлюсь.

Не будь и мучителем моим в том, чтобы скрывать, именно от меня, место своего пребывания. Ты скажешь, что мое присутствие будет мешать тебе писать. Разве ты можешь работать, зная, как я мучительно страдаю?

Но ведь и в Евангелии сказано: "возлюби ближнего, как самого себя". И нигде не сказано возлюбить больше человека какие бы то ни было писания. Если б ты мог чувствовать, как я люблю тебя, как я всем своим существом готова на всякие уступки, на всё,— чтоб служить тебе. Левочка, прости меня, вернись ко мне, спаси меня! Не думай, что всё это слова, полюби меня, умились еще раз душой своей, пренебреги тем, что о тебе будут писать и говорить, стань выше этого,— ведь выше любви ничего нет на свете, и доживем вместе свято и любовно последние дни нашей жизни! Сколько раз ты поборол свои стремления, сколько раз, любя меня, ты оставался со мной, и мы любовно и дружно жили долгую жизнь. Неужели теперь вина моя так велика, что ты не можешь простить меня и вернуться ко мне? Ведь я же, право, была больна.

Милый Левочка, твои уступки, твое совместное со мной житье не уменьшили, не умалили твое величие, твою славу до сих пор. И твое прощение и любовь ко мне возвеличат твою душу перед Богом, возвеличат и тем, что ты спасешь меня, жену твою, спасешь просто человека и пренебрежешь своей славой и желаньем себе блага. Если б ты меня видел теперь, если б ты мог заглянуть в мою душу, ты ужаснулся бы, какое страдание я переживаю, какое истязание всего моего духовного и физического существа! Я уже писала тебе, милый мой Левочка, не знаю, дошло ли мое письмо. Андрюша взялся его послать каким-то способом — не знаю.

Прочти внимательно это письмо; больше я о чувствах своих писать не буду. В последний раз призываю к тебе, мой муж, мой друг, мой милый, любимый Левочка, прости, спаси меня, вернись ко мне. Твоя Соня».

✉

Из письма Льва Толстого Софье Андреевне

(это его последнее письмо жене, датировано 30–31 октября)

«Свидание наше и тем более возвращение мое теперь совершенно невозможно. Для тебя это было бы, как все говорят, в высшей степени вредно, для меня же это было бы ужасно, так как теперь мое положение, вследствие твоей возбужденности, раздражения, болезненного состояния стало бы, если это только возможно, еще хуже. Советую тебе примириться с тем, что случилось, устроиться в своем новом, на время, положении, а главное — лечиться.

Если ты не то что любишь меня, а только не ненавидишь, то ты должна хоть немного войти в мое положение. И если ты сделаешь это, ты не только не будешь осуждать меня, но постараешься помочь мне найти тот покой, возможность какой-нибудь человеческой жизни, помочь мне усилием над собой и сама не будешь желать теперь моего возвращения. Твое же настроение теперь, твое желание и попытки самоубийства, более всего другого показывая твою потерю власти над собой, делают для меня теперь немыслимым возвращение. Избавить от испытываемых страданий всех близких тебе людей, меня и, главное, самое себя никто не может, кроме тебя самой. Постарайся направить всю свою энергию не на то, чтобы было всё то, чего ты желаешь,—теперь мое возвращение, а на то, чтобы умиротворить себя, свою душу, и ты получишь, чего желаешь.

Я провел два дня в Шамардине и Оптиной и уезжаю. Письмо пошлю с пути. Не говорю, куда еду, потому что считаю и для тебя, и для себя необходимым разлуку. Не думай, что я уехал потому, что не люблю тебя. Я люблю тебя и жалею от всей души, но не могу поступить иначе, чем поступаю. Письмо твое — я знаю, что писано искренно, но ты не властна исполнить то, что желала бы. И дело не в исполнении каких-нибудь моих желаний и требований, а только в твоей уравновешенности, спокойном, разумном отношении к жизни. А пока этого нет, для меня жизнь с тобой немыслима. Возвратиться к тебе, когда ты в таком состоянии, значило бы для меня отказаться от жизни. А я не считаю себя в праве сделать это. Прощай, милая Соня, помогай тебе Бог. Жизнь не шутка, и бросать ее по своей воле мы не имеем права, и мерять ее по длине времени тоже неразумно. Может быть, те месяцы, какие нам осталось жить, важнее всех прожитых годов, и надо прожить их хорошо. Л. Т.».

✑

Из дневников Льва Толстого

«Жив, но не совсем. Очень слаб, сонлив, а это дурной признак.

Читал Новоселовскую философскую библиотеку. Очень интересно: о социализме. Моя статья о социализме пропала. Жалко. Нет, не жалко. Приехала Саша. Я очень обрадовался. Но и тяжело. Письма от сыновей. Письмо от Сергея хорошее, деловитое, короткое и доброе. Ходил утром нанимать хату в Шамардине. Очень устал. Написал письмо Софье Андреевне».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Плачу день и ночь, страшно страдаю. Больней и ужасней ничего не могу себе представить. Лев Ник. был у сестры в Шамордине, потом через Горбачево поехал дальше неизвестно куда. Какая ужасная жестокость!»

❧

Из книги Николая Гусева «Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого»

«Приехавшие в Шамордино А. Л. Толстая и В. М. Феокритова привезли Т. письма Татьяны Львовны, Сергея, Ильи и Андрея Львовичей, собравшихся 29 октября в Ясной Поляне на семейный совет, а также письмо С. А. Толстой. Из всей семьи один Сергей Львович одобрял отъезд отца. Он писал: "Я думаю, что мама нервно больна и во многом невменяема, что вам надо было расстаться (может быть, уже давно), как это ни тяжело обоим. Думаю также, что если даже с мама что-нибудь случится, чего я не ожидаю, то ты себя ни в чем упрекать не должен. Положение было безвыходное, и я думаю, что ты избрал настоящий выход"».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Погода сырая. В 7.45 Л. Н., надевши на себя свитку и спросив послушницу, обслуживающую в гостинице, как идти на деревню и далеко ли, пошел туда. Деревня Шамордино ближе чем в версте от монастыря. Л. Н. пошел туда искать сам другое помещение. Вернувшись, сказал, что нашел квартиру у бабы Алены. "Вы ремесленники будете?" — спросила она. Л. Н. сказал, что она должна прийти не помню с каким еще ответом, и днем спрашивал, не приходила ли.

...В 10 ч. через стену окликнул меня. Лежал на диване и так читал.

— Чувствую слабость и вместе с тем сонливость.

Пульс, как это бывает перед припадками, 88, сильный, полный, правильный. Лицо не очень красное, но и не бледное. Обмороки случаются с Л. Н. уже полтора года, обыкновенно с шестинедельными интервалами, но бывало и через три, пять, восемь недель. Причинами их нам казались то малокровие мозга, то ослабление сердечной деятельности, то вследствие переутомления литературными занятиями, посетителями, длинными прогулками, то вследствие простуды, отравы кишечника ядами при повторном колите, то вследствие артериосклероза. Я посоветовал снять одежду, перестать читать и постараться уснуть, что Л. Н. и хотел исполнить. Л. Н. раз чихнул. Пульс еще участился, был более 90. Смерили температуру — 36,3. Приписали это состояние волнению, усталости последних трех дней и простуде по дороге. Кроме того, я приписал его слабость вздутию живота. Вчера с большим аппетитом два раза ел щи и кашу и даже огурцы. И по яблоку жесткому, местной антоновки, утром и вечером. Уже вчера вечером Л. Н. был усталый. Назвал меня Душаном Ивановичем, чего никогда не случалось...

...Потом слышна была через стену зевота, такая сильная, какая бывала у Л. Н. при недомогании. Вскоре я зашел к нему. Пульс упал до 80 с чем-то (Л. Н. считал). Было начало 3-го ч. Л. Н. готовился лечь спать перед обедом, который должен был быть в 3.30 у Марии Николаевны. Л. Н. перед обедом имел привычку поспать час с лишним. Л. Н. спрашивал:

— Была ли баба? Так и не пришла сказать насчет квартиры?

В 3:15 Мария Николаевна прислала свою пролетку за Л. Н. В гостинице было очень тихо. Других гостей не было. Перед нашими окнами в 30 шагах был станок, на котором молодой кузнец подковывал лошадей. Л. Н., смотря в окно:

— Как бьет!

Кузнец бил жестоко молотком лошадь по ляжке. Я пошел ему сказать, чтобы не бил.

Л. Н. всегда всякое горе, несчастье видел и чувствовал в высокой мере, а в последние месяцы и именно в эти дни особенно сильно. Что я еще тогда замечал у Л. Н.: стал более решителен, менее позволял себя обслуживать и стал более бережлив. Мечтал и говорил о предстоящем упрощении внешнего образа жизни. И не тяготился тем, что в эти дни мало работал...

...Л. Н. написал Софье Андреевне письмо. Мария Николаевна и Елизавета Валерьяновна очень не хотели, чтобы Софья Андреевна настигла Л. Н. "Она его доконает",— сказала Мария Николаевна. Л. Н. твердо решил не возвращаться, по крайней мере, довольно долго, домой...

...Л. Н. позвал нас к себе. Разложили карту у него на столе. Тут Александра Львовна незаметно закрыла форточку. Л. Н. рассматривал Кавказ, а именно Грозный и его окрестности, вспоминая знакомые места, сказал:

— Я чую, что это опять увижу.

Говорил про своего друга Раевского. Не помню, в связи с Кавказом ли или в связи с Рязанской губернией. Еще говорил, вспоминал — не помню что — про лошадь Кабардинца, которую он купил.

Ни на чем определенно не остановились. Скорее всего, на Льгове, от которого в 28 верстах живет Л. Ф. Анненкова, близкий по духу друг Л. Н. Хотя Льгов показался нам очень близко, Софья Андреевна могла бы приехать, и тогда она ни на шаг не отстанет от него.

Поезд в Льгов (на Сухиничи—Брянск — мы думали, что надо туда ехать, потому что на той карте, которой мы пользовались,— на карте официального указателя Брюля — Льгов ошибочно нанесен на линии Брянск—Артаково вместо Курск—Артаково) в 5.19 утра. На Горбачево же в 7.40 утра.

Л. Н. ничего не решил. Отложили отъезд до завтра. Л. Н. сказал, что "утром решим"; теперь он устал, хочет спать.

Л. Н. остался в своей комнате и еще писал».

13 ноября (31 октября)

✉

Из письма Льва Толстого Толстым

«Уезжаем. Не ищите. Пишу».

✉

Из письма Льва Толстого дочери Татьяне и ее мужу

«Благодарю вас очень, милые друзья — истинные друзья — Сережа и Таня, за ваше участие в моем горе и за ваши письма. Твое письмо, Сережа, мне было особенно радостно: коротко, ясно и содержательно и, главное, добро. Не могу не бояться всего и не могу освобождать себя от ответственности, но не осилил поступить иначе. Я писал Саше через Черткова о том, то я просил его сообщить вам — детям. Прочтите это. Я писал то, что чувствовал, и чувствую то, что не могу поступить иначе. Я пишу ей — мама. Она покажет вам тоже. Писал, обдумавши, и все, что мог. Мы сейчас уезжаем, еще не знаем куда... Сообщение всегда будет через Черткова.

Прощайте, спасибо вам, милые дети, и простите за то, что все-таки я причина вашего страдания. Особенно ты, милая голубушка, Таничка. Ну вот и всё. Тороплюсь уехать так, чтобы, чего я боюсь, мама не застала меня. Свидание с ней теперь было бы ужасно. Ну, прощайте».

✑

Из дневников Льва Толстого

«Все там в Шарапове (ошибка, имеется в виду Шамордино.— W). Саша и забеспокоились, что нас догонят, и мы поехали. В Козельске Саша догнала, сели, поехали. Ехали хорошо, но в 5-м часу стало знобить, потом 40 градусов температуры, остановились в Астапове. Любезный начальник станции дал прекрасные две комнаты».

✉

Из письма Льва Толстого сестре Марии и племяннице Елизавете

«Милые друзья, Машенька и Лизанька. Не удивитесь и не осудите меня за то, что мы уезжаем, не простившись хорошенько с вами. Не могу выразить вам обеим, особенно тебе, голубушка Машенька, моей благодарности за твою любовь и участие в моем испытании. Я не помню, чтобы, всегда любя тебя, испытывал к тебе такую нежность, какую я чувствовал эти дни и с которой я уезжаю. Уезжаем мы непредвиденно, потому что боюсь, что меня застанет здесь Софья Андреевна. А поезд только один, в 8-м часу. Прости меня, если я увезу твои книжечки и "Круг чтения". Я пишу Черткову, чтобы он выслал тебе "Круг чтения" и "На каждый день", а книжечки возвращу. Целую вас, милые друзья, и так радостно люблю вас».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«В начале 4-го ч. Л. Н. вошел ко мне, разбудил; сказал, что поедем, не зная куда, и что поспал 4 ч. и видел, что больше не заснет, (и поэтому) решил уехать из Шамордина утренним поездом дальше. Л. Н. опять, как и под утро перед отъездом из Ясной, сел написать письмо Софье Андреевне, а после написал и Марии Николаевне. Я стал укладывать вещи...

...Л. Н. был мрачен, молчалив, только изредка понукал извозчика ехать быстрее. Я еще раз попробовал накрыть ему ноги; не позволил, на полдороге сам себя накрыл свиткой...

...Когда Л. Н. слез с пролетки и стал ногой на низшую ступень каменной лестницы, он слегка пошатнулся. Я тогда это приписал торопливости и оцепенению ног (и спешке), и что поэтому он нетвердо ступил...

...В Горбачеве и раньше на станциях заметили сыщика. Прочли сыщицкий номер ‘Русского слова" с фельетоном Дорошевича "Софья Андреевна". Сплошное вранье. Но оно на руку Софье Андреевне. В Горбачеве мы прочли сенсационную новость огромными буквами в "Русском слове": "Уход Л. Н. из Ясной Поляны". Целая страница была ему посвящена. Порядочно телеграмм сыщицких, очень неприятных. Л. Н. уходит тайком из дому, ищет уединения, скрытия, а редакция "Русского слова" выслеживает его, сообщает телеграммы из Щёкина, Горбачева, Козельска, где видели Л. Н. Множество пассажиров и кондукторов получали "Русское слово" и другие московские газеты и с таинственным любопытством заглядывали в купе Л. Н. из коридора вагона и с перрона.

Л. Н. было неприятно узнать об этой погоне за ним газетных Шерлоков Холмсов и настоящего сыщика, который по распоряжению тульского губернатора ехал с нами в поезде и обнаружился тем, что чуть ли не на каждой станции слезал и становился против нашего вагона, смотрел упорно в окно и несколько раз иначе переодевался.

Из Горбачева отправили письмо Л. Н. к Софье Андреевне и телеграмму такого содержания: "Уезжаем. Не ищите. Пишу". Л. Н. лег (на диван) и больше почти что не вставал. Лежа читал и беседовал.

В вагоне Л. Н. читал "Круг чтения" и книжку Новоселова "О религии и смысле жизни", и понравился ему конспект из его (Л. Н.) статьи. Сидел больше один в купе. Александра Львовна к нему входила раза два, и Варвара Михайловна, и я. Л. Н. до сих пор чувствовал себя довольно хорошо, а затем в 5-м ч. Л. Н. стал сонлив и жаловался на холод, познабливание, просил потеплее накрыть его. Пульс 88 (правильный и не очень полный и сильный), t° 38,1; холод в левой лопатке и больше ничего. Никакой боли в груди, кашля, удушья.

Мы накрывали его одеждой, укрывали ему особенно спину, которая зябла больше всего — как всегда у Л. Н. Озноб усиливался, Л. Н. дрожал и стонал. В 6 ч.— 38,5 и перебои, t° в 8 ч.— 39,5.

Я пошел в отделение, где сидели кондуктора, все уже наши знакомые, за теплой водой. И спросил их, какие города будут по дороге, где можно в гостинице остановиться. Мы ехали рязанской равниной. Городки редко попадались, да не у самой линии железной дороги. Данков — в двух верстах. Раненбург тоже вроде того. Они советовали доехать до Козлова.

Л. Н. духом был бодр.

Жар у Л. Н. поднимался. Я опасался воспаления легких и счел необходимым на первой большой станции остановиться. В 6:35 приехали в Астапово. Я поспешил к начальнику станции, который был на перроне, сказал ему, что в поезде едет Л. Н. Толстой, он заболел, нужен ему покой, лечь в постель, и попросил принять его к себе, сразу же сказав, что у Л. Н., вероятно, воспаление легких и придется пробыть ему дольше недели; спросил, какая у него квартира. Начальник ответил не сразу и отступил назад на несколько шагов — он мне не поверил. Рядом стоявший кондуктор подтвердил ему мои слова, и тут он сразу охотно согласился. Я спросил еще, чисто ли у них (пол оказался мытым вчера). Я попросил его задержать поезд и поспешил в вагон. У двери в купе нашел встревоженную Варвару Михайловну.

Я ей сказал, что хочу предложить здесь остановиться и чтобы она поддержала. Вошли в купе к Л. Н., где была и Александра Львовна. Я сказал Л. Н., что ему, больному, нельзя рисковать продолжать путь, что надо здесь слезть и что можно остановиться в квартире начальника. Варвара Михайловна и Александра Львовна дружно попросили Л. Н. согласиться, и он, не сказав ни слова, быстро сам приподнялся; одели его, приподняли воротник и, слегка поддерживая, повели в дамский зал ожидания. Похолодало и дул острый ветер. Л. Н. не хотел, чтобы его поддерживали, в буфет вошел один и оттуда в пустой дамский зал ожидания. Сел на край узкого дивана, втянул шею в воротник, наклонил голову вперед, засунул руки в рукава (как в муфту) и сейчас стал дремать. Голова отвисла на бок. Я приставил к ней подушку, Л. Н. отклонил. Л. Н. кутался, втягивался от озноба в меховое пальто, иногда глубоко стонал. Лечь на диван не хотел. Просидел так минут 20, пока Варвара Михайловна распоряжалась в квартире, приготовила кровать в гостиной у Озолиных. В это время уходили то я, то Александра Львовна на квартиру. И. И. Озолин еще был занят, поезда еще не отошли. В коридоре толпа господски одетых людей, я принял их за пассажиров, а они были железнодорожные служители. Знать мне это, я вызвал бы охотников мне помогать. Но так мы оставались одни с Л. Н., приходили мысли: надо вынести мебель из комнаты, выбить из нее пыль. Надо бы принести сюда кровать, Л. Н-чу одетым лечь на нее, накрыть его и понести. Надо было печку топить, греть кирпичи к ногам.

Но все эти мысли некому было сообщить, поручить исполнить, и они как являлись, так и исчезали. Догадайся предложить тогда свои услуги ехавший с нами корреспондент "Русского слова", он мог много помочь. Догадайся И. И. Озолин поручить свои занятия товарищам, он мог бы нам услужить.

Публика в коридоре вокзала и на перроне почтительно расступилась и поснимала шапки. Торжественная тишина. Из нее вызвался помочь только один служащий железной дороги, он помог провести Л. Н. в дом. Он сзади поддерживал его под мышками. Отец его (фамилии не запомнил) — уроженец Ясной Поляны. Когда вели Л. Н. по лестнице вниз, подошел старик, сторож железной дороги, и поддерживал Л. Н. спереди. Л. Н. сильно падал вперед, вообще шел с большим трудом, чем из вагона на вокзал.

В гостиной у Озолиных сел в кресло и просидел так почти полчаса. Отказался лечь в постель — боялся холодной постели. Термометр был ему холоден. Всё продолжал сидеть в кресле в пальто на меху и шапке. Просил позвать хозяина. Поблагодарил его за приют и извинялся за причиняемые ему и его семье неудобства. Добродушный, простосердечный, И. И. Озолин растрогался. Потом просил позвать хозяйку, и ее благодарил и просил иметь терпение. Она высказала искреннее сожаление о том, что не может лучше услужить, более спокойнее устроить, дети кричат, будут беспокоить (они в это время громко играли в соседней столовой).

Л. Н.: Ах, эти ангельские голоса, ничего.

Л. Н. лег. Предложили горячего чаю с вином. Л. Н. выпил очень мало (треть чашки), больше пил нарзан с красным вином и еще больше чистый нарзан. Озноб прекратился. Никакой боли в груди, ни давления, стеснения в груди, ни удушия. Только озноб, сонливость, слабость. Кашлянул три раза, как при ларингите. В 11 ч. температура упала с 39,7 до 39,3, пульс 91 с перебоями, неполный, скорее слабый. Л. Н. глубоко дышал.

В 11 ч. стал потеть и бредил, что приедет Софья Андреевна, догонит его. Около 12 ч. Cheyne-Stokes дыхание. Л. Н. потерял сознание (обморок), стал шевелить губами, как если бы сосал, слюну глотал. Мышцы около глаз, уст и др. лицевые стали стягиваться, и слабое подергивание рук. Припадок продолжался 40 секунд. Во время припадка лицо было бледное. Глубокий сон. Через четверть часа еще один слабый припадок: подергивание мышц лица секунд пять.

Вечером, когда Л. Н. спал, Стоковский (врач) — за чаем.

Ночью очень сильно потел, болей никаких, только озноб, сонливость, слабость. Боли в ногах появились. Спал плохо. Со 2-го ч. ночи спал, по плохо, скорее дремал, температура постепенно падала. В 2 ч.— 37,5».

❧

Из книги Николая Гусева «Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого»  

«Появление озноба, температура 38,1.

Донесение жандармского унтер-офицера станции Данков Дыкина о том, что граф Толстой едет в поезде №12».

14 (1) ноября

✉

Из письма Софьи Андреевны Льву Толстому

«Твое письмо получила, не бойся, что я тебя сейчас буду искать; я настолько слаба, что едва двигаюсь, да и не хочу употреблять никаких насилий; делай, что тебе лучше. Это страшное несчастье, твой уход — такой мне урок, что если я останусь жива и ты сойдешься со мной, я употреблю всё на свете, чтоб тебе было вполне хорошо.

Но почему-то мне кажется, что мы больше не увидимся! Левочка, милый, я тебе это пишу очень сознательно, искренно, и несомненно исполню. Вчера мирилась с Чертковым, сегодня буду исповедоваться в том грехе самоубийства, которым хотела прекратить свои страданья.

Не знаю, что писать тебе, не знаю ничего, что будет вперед. Твои слова, что свиданье со мной будет ужасно для тебя, убедили меня, что оно невозможно. А как кротко, благодарно и радостно я встретила бы тебя! Милый мой, пожалей меня и детей, прекрати наши страданья!

Сережа уехал, здесь Андрюша и сейчас приехал Миша. Таня так измучена, что сейчас уезжать хочет. Левочка, пробуди в себе любовь, и ты увидишь, сколько любви ты найдешь во мне.

Не могу больше писать, что-то очень уж ослабела. Целую тебя, мой дорогой, старый друг, когда-то любивший меня. Нечего ждать от меня, что что-то начнется во мне новое. В душе моей и сейчас такая любовь, такая кротость, желанье тебе счастья и радости, что время ничего нового не сделает. Ну, бог с тобой, береги свое здоровье. Соня».

✉

Из письма Льва Толстого Владимиру Черткову

«Вчера захворал, пассажиры видели, ослабевши шел с поезда. Боюсь огласки. Нынче лучше. Едем дальше, примите меры. Известите».

✉

Из письма Льва Толстого детям

«Милые мои дети, Сережа и Таня, надеюсь и уверен, что вы не попрекнете меня за то, что я не призвал вас. Призвание вас одних без мама было бы великим огорчением для нее, а также и для других братьев. Вы оба поймете, что Чертков, которого я призвал, находится в исключительном по отношению ко мне положении. Он посвятил свою жизнь на служение тому делу, которому и я служил в последние 40 лет моей жизни. Дело это не столько мне дорого, сколько я признаю, ошибаюсь или нет — его важность для всех людей, и для вас в том числе. Благодарю вас за ваше хорошее отношение ко мне. Не знаю, прощаюсь ли или нет, но почувствовал необходимость высказать то, что высказал. Еще хотел прибавить тебе, Сережа, совет о том, чтобы ты подумал о своей жизни, о том, кто ты, что ты, в чем смысл человеческой жизни и как должен проживать ее всякий разумный человек. Те усвоенные тобой взгляды дарвинизма, эволюции и борьбы за существование не объяснят тебе смысла твоей жизни и не дадут руководства в поступках, а жизнь без объяснения ее значения и смысла и без вытекающего из него неизменного руководства есть жалкое существование. Подумай об этом. Любя тебя, вероятно накануне смерти, говорю это. Прощайте, старайтесь успокоить мать, к которой я испытываю самое искреннее чувство сострадания и любви. Любящий вас отец Л. Толстой».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Слабею; пятые сутки не ела и пила немного воды. Сегодня немного полегче и меньше той страстной любви к Л. Н., которая так уязвлена и так страшно истерзала мое сердце. Причащалась, беседовала с священником. Решилась принять немного пищи из страха не быть в состоянии ехать к Льву Ник., если он заболеет. Приехал сын Миша. Занялась немного».

❧

Из книги Николая Гусева «Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого»

«Д. П. Маковицкий и местный железнодорожный врач Л. И. Стоковский находят у Т. воспаление легких.

А. Л. Толстая по просьбе Т. вызывает в Астапово В. Г. Черткова».

15 (2) ноября

✉

Из письма Софьи Андреевны Льву Толстому

«Прежде чем нам расстаться, может быть навсегда, я хочу не оправдаться, а только объяснить тебе мое то поведение, в котором ты обвинил меня в письме к Саше.

Если я смотрела на тебя в дверь балкона, когда ты делал пасьянсы, если я встречала тебя и провожала на верховую езду, и хотела встретить на прогулке, или бежала в залу, когда ты приходил или завтракал, то все это совсем не от подозрительности, а от какого-то в последнее время безумно-страстного отношения к тебе. Верно я предчувствовала то, что случилось. Смотрю в окно и думаю: "вот он, мой Лёвочка, еще тут, со мной, спаси его Бог". Часто, проводив тебя на верховую езду, я, входя в дом, перекрещусь и скажу: "Спаси его Бог, верни домой благополучно". Я дорожила каждой минутой с тобой, радовалась, когда ты меня о чем-нибудь попросишь или просто скажешь, назвав меня: "Соня". Каждый день я брала на себя сказать тебе, что я хотела бы, чтоб ты видел Черткова, но как-то совестно было вторично как бы разрешать тебе что-то. А ты все делался мрачнее и суровее, ты передо мной протягивал чашку, прося у других налить тебе чаю или земляники, ты перестал разговаривать со мной и ты жестоко отмстил мне за своего друга. И я болезненно это предчувствовала.

Что касается дневника, то я сделала глупую привычку, проходя, пощупать, там ли, на столе дневник; но ведь я это делала молча. В ту ужасную, последнюю ночь я затворила двери от пришедшей наверх желтой собачки, чтоб она тебя не разбудила, заглянула и в твой кабинет, отнеся вниз письма, и по глупой привычке коснулась только рукой дневника. Я ничего не шарила, ничего не искала, не читала, и тогда же почувствовала, что сделала ошибку и глупость.

Но ты все равно уехал бы, я это предчувствовала и страшно боялась.

Я лечусь, беру ванны, другого делать нечего. Тяжело выношу присутствие чужих людей — глупого очень доктора и болтливой сиделки. Но этого хотят дети, я не смею противиться, хотя даже совестно, до чего им совсем делать нечего. Пытаюсь немного заниматься, но трудно. Вчера начала немного есть — дети так трогательно радуются на это,— я их измучила моих любимых: Таничку и Андрюшу; но остановить мои терзания душевные не в их власти. Не то может еще спасти меня! День и ночь думаю о том, здоров ли ты, где ты, что думаешь, что делаешь. Неужели тебе легко так истязать меня? Как я скоро и радостно поправилась бы, как бы дала тебе слово никогда не следить за тобой, ничего не читать и не трогать, если ты не хочешь, делать все, что ты хочешь... Но я чувствую, что мы никогда не увидимся, и это убивает меня! Хоть бы не сойтись пока жить вместе, а только повидаться. Я бы приехала на несколько часов, и обещала бы уехать. Без твоего позволенья, не бойся, я не поеду, да надо еще немного окрепнуть. Не бойся меня, лучше умереть, чем увидать ужас на твоем лице при моем появлении».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Рано утром получила от "Русского слова" телеграмму: "Лев Ник. заболел в Астапове. Температура 40". Мы все поехали из Тулы: Таня, Андрюша, фельдшерица — экстренным поездом в Астапово».

✎

Из телеграммы Александры, дочери Льва Толстого, старшему врачу Данковской земской больницы А. П. Семеновскому:

«Положение серьезное. Убедительно просим немедленно приехать. Экстренный поезд отходит Данкова одиннадцать вечера».

❧

Из книги Николая Гусева «Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого»

«Телеграмма А. Л. Толстой А. М. Хирьякову: "Катаральное воспаление нижней части левого легкого. Сердце работает хорошо. Максимальная температура 39,8, падает 37,2. Пульс 104–90. Экспекторация диуреза достаточна. Изжога. Сон спокойный. Душевно бодрый и спокойный".

Телеграмма А. Л. Толстой А. М. Хирьякову: "Поместите газетах от моего имени: отец заболел бронхитом, прервали путешествие, непосредственной опасности нет, обстановка самая покойная и удобная. Только корреспонденты досаждают окружающих. Убедительно прошу их не приезжать. Буду вам телеграфировать ход болезни. Сообщайте мои телеграммы петербургскому агенту Ассошиэйтед Пресс".

Телеграмма (срочная) А. Л. Толстой С. Л. Толстому: "Положение серьезное. Привези немедленно Никитина. Желал известить тебя и сестру, боится приезда остальных".

С экстренным поездом в Астапово приехали С. А. Толстая, Т. Л. Сухотина, Андрей и Михаил Львовичи Толстые, психиатр Растегаев, фельдшерица Б. И. Скоробогатова, В. Н. Философов и данковский врач А. П. Семеновский.

Шифрованная телеграмма начальника Московско-Камышинского жандармского полицейского управления железных дорог генерал-майора H. Н. Львова ротмистру М. Н. Савицкому: "Телеграфируйте, кем разрешено Льву Толстому пребывание Астапове станционном здании, не предназначенном помещения больных. Губернатор признает необходимым принять меры отправления лечебное заведение или постоянное местожительство"».

16 (3) ноября

✉

Из письма Льва Толстого Толстым

«Состояние лучше, но сердце так слабо, что свидание с мама было бы для меня губительно».

✑

Из дневника Льва Толстого

(это последняя запись в его дневнике)

«Ночь была тяжелая. Лежал в жару два дня. 2-го приехал Чертков. Говорят, что Софья Андреевна. 3-го Таня. В ночь приехал Сережа, очень тронул меня. Нынче, 3-го, Никитин, Таня, потом Голденвейзер и Иван Иванович. Вот и план мой. Fais ce que doit, advienne que pourra... И все на благо и другим, и главное, мне».

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Астапово. Приехали доктора Никитин, потом Беркенгейм, у Льва Ник. воспаление в легком (левое). Меня к нему не пускают. Сын Сережа тут, и Таня. Выписал сам Лев Ник. телеграммой Черткова».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Вчера днем Л. Н. страдал от сильного жара (39,6). Ночь на 3 ноября до полуночи спал очень плохо, почти все время бредил, кашлял, снова отхаркнул ржавую мокроту, стонал, страдал от изжоги. Перед полуночью жар постепенно упал до 37,7, после полуночи Л. Н. спал спокойно.

Температура утром в 6 ч.— 37,2, дыхание 36, пульс 90.

Температура утром в 9 ч.— 37,2, дыхание 39, пульс 104—120, перебои, слабый. В 10.20 — t° 36,7.

Хотя Л. Н. значительно ослабел за время болезни, по два дня ничего не ел, мало пил, все-таки физических сил у него удивительно много. Третьего дня и вчера мало пил. Не чувствовал жажды. Сегодня соглашается пить для того, чтобы восстановить потерянную телом в жару жидкость. Душевно бодр и спокоен. Согласился пить шампанское и полоскать им рот, принимать ревень, соду (от изжоги), компрессы.

Опять пил нарзан и обыкновенную воду.

Просил обмыть лицо и руки. Александре Львовне, когда ему это делала, сказал:

— Как вы, женщины, ловко это делаете.

Опять выпил нарзану и обыкновенной воды.

Спросил, какая у него болезнь.

— Катаральное воспаление частей нижних долей легких.

Л. Н. помолчал.

— Старайтесь, Лев Николаевич, поменьше говорить, больше отдыхать...

...Сердце слабо. Никитин приписывает это не столько органическому расстройству, сколько расстройству нервного аппарата сердца.

После Л. Н. отдыхал...

...После писал дневник, лежа, своим (подаренным ему Чертковым) самопишущим пером. Толстая тетрадь in 4° с черными коленкоровыми мягкими обложками. Под тетрадь положили дощечку с немецкими изречениями из Библии — эту дощечку сняли со стены и поставили ему на колени. Л. Н. лежал у стены. Л. Н. спросил числа дней, проведенных в Шамордине и здесь. И стал, торопясь, записывать, быстро водя пером. Записал дни 31 октября — 3 ноября.

Потом просил простой воды. Стонал.

В 3 ч. перенесли Л. Н. в соседнюю комнату, и его комнату проветрили, отворив парадный вход. В это время поднялась на крыльцо Софья Андреевна. Сергеенко перед ней закрыл дверь. Она обиделась и после говорила, что она хотела только вызвать одного из докторов. Я виделся с Софьей Андреевной пополудни, когда ходил поспать в вагон к Михаилу и Андрею Львовичам. Она все говорила о том, как ее огорчил Л. Н.: что она его любит и мечтает, чтобы он опять пожил в Ясной в обычных, привычных ему условиях; что она готова переселиться в Тулу или Телятинки жить и только временами приезжать в Ясную. Если же Л. Н. уедет, то она за ним. Она готова 5000 р. дать сыщику за выслеживание.

В 4 ч. пополудни t° 36,7, пульс 96.

В 6 ч. сам просил пощупать ему пульс.

В 9 ч. вечера t° 37,8, пульс 104, очень слабый, со множеством перебоев. Никитин предложил принять настойки строфанта.

— Позвольте не принимать,— ответил Л. Н., но принял и запил полным стаканчиком нарзана с мадерой.

Сегодня Л. Н. почти ничего не ел.

Лечение: согревающий компресс, вино, камфора под кожу, клизма; пил глотками виши, t° вечером 37,8; деятельность сердца к вечеру несколько улучшилась (Никитин)...

…Видно, что сам Л. Н. надеялся преодолеть болезнь. Видно было и то, что желал выжить, но и за все время болезни ничем не показал обратного, т. е. нежелания, лучше сказать — страха смерти. Л. Н. еще до сегодняшнего дня все время думает, что выздоровеет и поедет дальше. Сегодня сказал Александре Львовне:

— Телеграфируй сыновьям, чтобы удержали мама от приезда, потому что чувствую, что сердце мое так слабо, что свидание будет губительно, хотя здоровье лучше…

…Сегодня (и в следующий день) входили к Софье Андреевне в вагон пять корреспондентов. Она в возбужденном состоянии говорила им — и они строчили,— что Л. Н. ушел ради рекламы (оправдывала себя). Но они были настолько порядочны, что ее речей не передавали».

❧

Из книги Николая Гусева «Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого»

«Телеграмма в редакцию корреспондента газеты "Утро России" С. С. Раецкого: "Телеграф работает без передышки. Запросы идут министерства путей, управления дороги, калужского, рязанского, тамбовского, тульского губернаторов... Семья Толстого забрасывается телеграммами всех концов России, мира".

Телеграмма железнодорожного врача при станции Астапово Л. И. Стоковского старшему врачу управления Рязано-Уральской ж. д. А. А. Гамбурцеву: "Вчера состоялся консилиум из врачей Маковицкого, данковского земского врача Семеновского и меня. Диагноз: пневмония; положение серьезное. Сегодня прибыл из Москвы доктор Никитин".

Решение детей Толстых на семейном совете, волей отца и мнением врачей, не допускать мать к отцу, пока он сам не позовет.

Телеграмма А. Л. Толстой А. М. Хирьякову: "Бюллетень. Воспаление нижней доли левого легкого, распространенный бронхит. Температура вчера вечером 39,1, ночью пот, сегодня утром 36,7, вечером четыре дня 37,3. Значительное ослабление сердечной деятельности, пульс частый, перебоями. Печень увеличена, болезненна, аппетита нет. Врачи Никитин, Маковицкий. Полное сознание, интересуется всем, душевно бодрее, чем вчера"».

17 (4) ноября

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Льву Ник. все хуже, томлюсь вокруг домика, где лежит Л. Н. Живем в вагонах».

❧

Из книги Александра Гольденвейзера «Вблизи Толстого»

«Никитин не считает еще положение безнадежным, но все-таки очень опасным. Душан Петрович вчера еще, когда Л. Н. было значительно лучше, чем нынче, говорил, что 85% за смертельный исход.

Нынче утром сюда приехал губернатор. Все переполошились. Распространился слух, что губернатор вышлет из Астапова всех, кроме четырех ухаживающих за Л. H.; станцию и буфет будто бы закроют для посторонних.

Сыновья Л. Н. отправились к губернатору. Он сказал им, что станция вне сферы его влияния, но что он тем не менее ручается, что никого из находящихся при Л. Н. не тронут. Вообще тревога, по-видимому, фальшивая. От начальника дороги получено распоряжение предоставить всем приехавшим возможные удобства.

Корреспонденты тоже остались...

...Весь день Л. Н. чувствовал себя очень плохо. Среди дня он вдруг позвал: "Маша!"

Здесь народу все прибывает. В буфете — клуб. Корреспонденты получают в известные часы от докторов бюллетени. Всякий, кроме того, старается получить какие-нибудь свежие новости; они положительно рвут каждого из нас на части, стоит только появиться в пределах станции.

В буфете в часы обеда — давка. Курят, шумят, держатся шумно и развязно... Разгуливает по станции со своим свояком... которого все Толстые зовут "Вака". Все они пьют (и много), едят и болтают... Вся эта толчея — мучительный контраст с роковой таинственной борьбой жизни и смерти, происходящей в двух шагах, в маленьком домике начальника станции.

К вечеру у Л. Н. стала подниматься температура — 38,4. Весь день он был в полузабытьи. Состояние очень тяжелое. Вечером приехал из Телятенок Дима Чертков.

После ужина Иван Иванович, Дима и я пошли в дом начальника станции. Сидели в столовой, пили чай. Л. Н. сделали клизму, давшую удовлетворительный результат, о чем Душан Петрович сообщил нам с сияющим лицом. Температура упала — 37,6. Л. Н. стал спокойнее. Доктора и мы все вслед за ними немного приободрились.

Александра Львовна за чаем рассказала, как было все в Ясной после отъезда Л. Н...

...Софья Андреевна встала в десятом часу. Вышла и, вся взволнованная, спросила Александру Львовну:

— Где папа?

— Уехал.

— Куда уехал?

— Вот письмо.

Софья Андреевна вскрикнула, бросила письмо и побежала. Побежала к пруду. Александра Львовна бросилась за ней, крикнув по дороге Булгакову, который тоже побежал. За ними вслед кинулся повар Семен Николаевич. Софья Андреевна стала на мостки, упала и, когда Александра Львовна подбежала, скатилась с мостков и спиною упала в воду. Александра Львовна скинула теплую кофту и как была в ботиках кинулась за ней и ногой вытолкнула ее на поверхность. Подоспевший Булгаков тоже влез в воду, и они вместе вытащили Софью Андреевну за платье из воды. Повар на бегу поскользнулся и упал, так что он подбежал, когда Софью Андреевну уже вытащили.

Александра Львовна накинула кофту и побежала домой.

К пруду сбежались все, живущие в доме. Софью Андреевну понесли. По дороге она сказала Феокритовой:

— Варечка, пусть ему напишут, что я топилась!

Однако, Софья Андреевна хватилась черепахового гребешка и стала просить лакея Ваню послать кого-нибудь из деревенских ребятишек поискать его, обещая на чай и говоря: "Ведь он три рубля стоит"».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«До 4 ч. ночи Л. Н. не спал. Изредка кашляет, ничего не отхаркивает. До 4 ч. дежурил Никитин. В 4 ч. утра t° 38,3. Бред. В 5.30 очень беспокоен. Раскрывался и накрывался, "обирался". "Боже, избави меня",— говорил. Стонал. Выпил нарзану с мадерой.

Л. Н. стал (в бреду) решительно, отчетливо, громко диктовать (говорить): "84, 85, 134, 135, 73, 74, 75, ну..." и "обирался"... Я подал питье. Л. Н., беспокойно водя рукой, толкнул стакан, облился.

— Это что? — немного затих.

Потом снова начал громко диктовать и сердиться:

— Отчего вы не делаете четвертое пятое? Поставьте четвертое пятое. Не понимаю, что вы делаете, поставьте четвертое пятое. Ах, боже мой!

Опять, водя левой рукой, отчетливо:

— Отчего вы не пишете? Не думайте, что я глуп.

При этом Л. Н. не находил себе места, лежал со скрюченными коленями, поворачивался с боку на бок, приподымаясь очень высоко, даже присел. Казалось, что движения эти делал очень легко...

...Стонал, слабо бредил.

Температура с 36,7 к 4-му ч. утра поднялась до 38,3, а в 6.40 t° 38, пульс около 100, перебоев меньше вчерашнего. В 7 ч. стал рукой писать по одеялу и произносить отдельные слова. Кашляет, не откашливая ничего. Как вчера, и сегодня икота. Она мучила его чем дальше, тем больше (от нее сначала помогала сахарная вода. Потом мешок с горячей водой на желудок. Но скоро оба эти средства перестали действовать, и икота, хотя, как Л. Н. сказал, что она не мучительна, вредна Л. Н. была тем, что не давала ему спать).

Позже, в 9 ч., t ° 38,1, пульс 140.

С 7 до 9 был беспокоен, поворачивался, садился, места себе не находил. Пить не хотел. Разбудили Александру Львовну. Она ему подала пить — пил.

Беспокойство все сильнее. Л. Н. открывался, снимал с себя одеяло. Рукой водил по воздуху, как если бы хотел что-то достать. В 9.40 t° 38,1, дыхание 33, пульс 140, очень частый. Strophanti шесть капель. В 10 ч. сняли компресс. Никитин выслушал: сердце, как вчера, расширено, воспаление в левом легком не пошло дальше. В правом боку ниже лопатки какие-то посторонние шумы. Язык сух и мал. Слабость сильнее. Общее состояние более тяжелое, чем вчера. Не следовало давать шампанского из-за возбуждения сердца...

...Около 12-ти меняли компресс (Л. Н. охотно подчиняется).

Пульс держится около 100 (раз был, недолгое время, 140), перебоев меньше, чем вчера. Около полудня подали свежий компресс. После — injectio camphorae. Потом пил по полстаканчику нарзана с шампанским и миндальное молоко. В 1-м ч. попросил: "Не будите меня, хочу лежать".

В 3:45 просил чего-то. Владимир Григорьевич спросил: "Чаю?" — "Да". Подали с миндальным молоком, выпил 80 гр., полчашки — на восемь глотков, очень устал от питья. Но вскоре "свободно" приподнялся,— очевидно сил у Л. Н. много.

Александра Львовна его умыла. Разговаривал с ней. Выйдя, сказала:

— Он как ребенок маленький совсем.

С 4-х ч. охает, в забытьи. Пульс 120, t° 38,3.

Дмитрий Васильевич впрыснул камфору три раза сегодня.

В 4:30 бредил числами: 424 и т. д., потом повторял в бреду: "Глупости, глупости".

Александра Львовна подавала пить:

— Не хочу. Не мешайте мне, не пихайте в меня.

У Л. Н. были причины просить: "Не будите меня", "Не мешайте мне", т. к., действительно, мы, ходившие за ним, будили его, мешали ему (чего не следовало делать: в такой болезни главное — покой). Наше дежурство не было упорядоченным, все мы были возбужденные, утомленные, то и дело отвлекали нас (особенно Никитина) корреспонденты, родные, друзья, любопытные.

...Не догадались обзавестись мягкой обувью, не смазали дверей (это стали делать только с пятого дня); топка, мытье пола, умывание лица, рук, тела; не догадались, когда Л. Н. дремал, сделать на дверях знак не входить...

...Семейный совет: решали, выписать ли еще московских врачей. Андрей Львович хотел. Переголосовали, решили "пока не выписывать".

Как это несчастье сближает людей! Теперь сыновья Л. Н. все дружны, поступают заодно с другими.

В 6:30 t° 38,4, пульс 110.

В 7 ч. digitalis.

В 7:30 пообмывали, пообтирали и подложили гуттаперчевый круг. Четвертая injectio camphorae.

С 2 ч. Л. Н. не хотел ничего пить.

В 7:50 от икоты проглотил три чайные ложки сахарной воды, а немного спустя молока с коньяком. Очень устал.

К вечеру стал бредить и говорил: "Саша, все идет в гору... Чем это кончится. Плохо дело... плохо твое дело". После молчания: "Прекрасно", а потом он вдруг крикнул: "Маша!"

Л. Н. сегодня, когда не бредил и не дремал, был погружен в себя; размышлял, мало говорил, старался спокойно лежать и спокойно переносить мучившую его изжогу и икоту. Не звал никого и сам не разговаривал.

Но, когда говорил, думал о всех, был необыкновенно впечатлительный, легко слезился».

❧

Из книги Николая Гусева «Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого»

«Телеграмма прибывшего в Астапово рязанского губернатора кн. А. Н. Оболенского вице-губернатору В. А. Колобову: "Прошу сообщить, переговорив архиереем, можно ли местному священнику служить молебен здравии Толстого. Вчера его просили, он не склонен согласиться. Посоветуйте не разрешать".

Бюллетень 4 ноября: "Ночь плохо спал. Утром температура 38,1, четыре часа дня 38,3. Пульс 100 и 120 с частыми перебоями; дыхание от 32 до 36; аппетита нет; днем сонливость. Маковицкий, Никитин"».

18 (5) ноября

❧

Из книги Александра Гольденвейзера «Вблизи Толстого»

«Ночь Л. Н. провел крайне тяжело. Его мучила изжога. Он совсем не спал. Бредил. Хотел куда-то бежать. В это время с ним была одна Александра Львовна, которая насилу его удержала. Потом Л. Н. все пытался что-то диктовать. Сначала он диктовал доктору Семеновскому и все сердился, что тот не может прочесть ему продиктованного. Записать же его слова нельзя было, так как это был бессвязный бред...

...С утра Л. Н. слаб, но ему скорее немного лучше, чем с вечера, и особенно ночью.

Л. Н. всех узнает, разумно отвечает на нужные вопросы, но все-таки часто впадает в забытье…

…Л. Н. необыкновенно трогателен. Нынче он часто в полубреду; в минуты ясного сознания он говорит только ласковые слова...

Подошел Душан Петрович; Л. Н. сказал ему:

— Душан, милый Душан!

Татьяне Львовне тоже сказал:

— Танечка, милая…

…Физически Л. Н. сильно страдает. Доктора, боясь ответственности, вызвали телеграммой из Москвы Усова и Щуровского, которых ждут завтра. Сейчас при Л. Н. четыре доктора: Никитин, Беркенгейм, Душан Петрович и Семеновский. При Софье Андреевне две фельдшерицы. Ее душевное состояние ужасное...

...В Астапово приехали фотографы от какой-то кинематографической фирмы и захотели снять Софью Андреевну. Когда мы открыли дверь наружу, Александра Львовна увидала направленный в сторону крыльца аппарат, услыхала треск вращаемой ручки, в ужасе отшатнулась и убежала назад в дом...

...Получилась телеграмма от петербургского митрополита Антония:

"С самого первого момента вашего разрыва с церковью я непрестанно молился и молюсь, чтобы Господь возвратил вас к церкви. Быть может, он скоро позовет вас на суд свой, и я вас, больного, теперь умоляю: примиритесь с церковью и православным русским народом. Благослови и храни вас Господь. Митрополит Антоний"».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Ночью до 3 ч. утра был плох. Жар ночью был 37,7, к утру упал до 37,1, пульс 100 и весь день до 6 ч. вечера выше 37,0 не поднялся. Был очень возбужден, все бредил, метался в постели, то садился, то снова ложился, говорил невнятно. Сильная одышка (40–44), плохой, слабый пульс. Ночью два впрыскивания 2% камфоры. При выслушивании сердца опять расстройство ритма. Воспаление дальше не распространялось. Угнетенное и подавленное состояние. Тем не менее сознание яснее, полнее, чем вчера было, восприимчивость к внешним впечатлениям не понижена. Икота утром через каждые 20 минут и продолжается пять минут, потом глубокий сон.

В 8-м ч. Л. Н. сел и так пил...

...В продолжение некоторого времени еще несколько раз так садился, спустивши ноги с кровати; раз просидел дольше часа.

Голос свободнее и не устает говорить, хотя старается мало говорить. Глотает легче. Пьет мало, потому что у него икота, и предпочитает не пить.

Когда я ему предлагал, ответил: "Оставьте, друг мой".

Почти на все предложения пищи отвечал отказом, съел всего три ложки смоленской каши и просил его как можно меньше тревожить; не позволил себя перекладывать на другую постель; весь день икота. На изжогу не жаловался. За день впрыснуто два шприца дигалена, три — камфоры, один — кофеина. Температура вечером 37,4. Мокроту откашливал легко, жидкая, крови самые малые следы. Л. Н. стал нетерпелив».

❧

Из книги Николая Гусева «Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого»

«Распоряжение начальника дороги о том, чтобы поезда, проходящие через станцию Астапово, "не давали резких свистков, дабы не беспокоить больного".

Официальный бюллетень: "Ночь почти не спал, часто впадал в забытье, бредил, под утро успокоился. Температура вечером 38,4, утром 37,1; пульс 120 с частыми перебоями, дыхание 40. Местные явления в легком без перемены. Изжога и частая икота. Очень большая слабость, сознание ясно. Врачи: Никитин, Маковицкий, Семеновский, Беркенгейм".

Запрещение рязанским архиереем местному священнику в случае смерти Т. служить по нем панихиды, переданное священнику через рязанского губернатора.

19 (6) ноября

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Тяжелые ожидания, ничего хорошо не помню».

❧

Из «Яснополянских записок» Душана Маковицкого

«Среди дня начали пускать кислород. Л. Н. позвал: "Сережа..." и говорил что-то, чего нельзя было понять. Так как тяжело дышал, пускали кислород вблизи его.

Л. Н. спросил:

— Что это?

— Кислород, чтобы легче было дышать.

Л. Н. неохотно дышал, много раз просил прекратить.

Пьет порядочно молока и воды. Выпил 100 гр. жидкой овсянки с одним желтком и 120 гр. молока.

Делали инъекции камфоры, от икоты клали мешки с горячей водой на желудок.

Л. Н. просил: "Оставьте меня в покое"...

...Перед полуночью, употребив много сил, он быстро сел. Чертков, стоявший между правой стороной кровати и стеной, поддержал его сзади. Тяжко-тяжко дышал 50 раз в минуту. Л. Н. сидел так с четверть часа со спущенными ногами. Потом перегнулся вперед, спустился до 45°. Голова повисла, но не совсем сильно.

Тут никто его не держал: Л. Н. не желал. Глубоко стонал и дышал; так пробыл с полторы минуты. Потом приподнял голову и плечи, посидел прямо, голову несколько назад закинул и сказал (в голосе вздох удушия и страдания):

— Боюсь, что умираю.

Движением головы и корпуса показал, что хочет лечь. Лег и все очень трудно дышал. Откашлялся сглубока, но не выплюнул, а проглотил.

— Ах, гадко!

Поднялась икота.

Л. Н. не находил себе места. Опять резко сел. Говорил с передышкой, то бормоча, то понятнее. Я понял эти слова:

— Сережа... истину... я люблю много, я люблю всени (всех? Л. Н. иные слова не выговаривал точно)...

...Как Л. Н. кричал, как метался, задыхался!

Уже раньше была речь между нами, врачами, что от икоты надо дать морфину (в виду слабости пульса). Л. Н. сопротивлялся приниманию питья. Хотел икоту так побороть. Обыкновенно начиналась без нам видного повода, но часто после питья. Л. Н. лежал с закрытыми глазами, дремал.

Когда в 11:35 я попросил Л. Н., чтобы пил теперь, пока икота, а то хотим впрыснуть ему от нее морфин, и тогда заснет, пить не будет, Л. Н. слабым голосом произнес:

— Парфина не хочу (сказал "парфина" вместо "морфина").

Теперь (перед полночью), когда Л. Н. так томился: одышка, икота, отрыжка,— Усов посоветовал впрыснуть морфин; говорил, что он замечал: как икота подымается, пульс хуже. Если впрыснуть morphin, Л. Н. поспит, икота прекратится, пульс не будет от нее портиться, сердце отдохнет.

...Впрыснули морфин. Л. Н. еще тяжелее стал дышать и, немощен, в полубреду бормотал. Я разобрал:

— Я пойду куда-нибудь, чтобы никто не мешал (или не нашел)... Оставьте меня в покое... Надо удирать, надо удирать куда-нибудь,— сказал, когда через четверть часа после морфина впрыскивали камфору».

❧

Из книги Александра Гольденвейзера «Вблизи Толстого»

«Ночь была несколько легче прошлой: бреда не было. Утром температура 37,3. Л. Н. все время в сознании...

...Софья Андреевна все в том же состоянии. Ей читали нынче фельетон Меньшикова о Л. H., положительно обливающий его грязью, а она почти кричала, что все это правда, и одобряла Меньшикова. Душевное состояние ее ужасно, и все-таки нельзя не испытывать к ней глубокой жалости...

...Приблизительно в час — в половине второго, когда при Л. Н. были Александра Львовна, Татьяна Львовна и, кажется, Варвара Михайловна, он тихо сказал:

— Вот и конец... Просто, хорошо...

Потом он приподнялся и, собравшись с силами, довольно громко сказал:

— Помните одно: есть на свете пропасть народу, кроме Льва Толстого, а вы все смотрите на одного Льва...

После этого Л. Н. в изнеможении опустился на подушку и тихо сказал:

— Как хорошо, легко... никто не мешает...

Татьяна Львовна выбежала из комнаты и передала бывшим в домике, и мне в том числе, эти слова Л. Н.

После этого наступил резкий упадок деятельности сердца — коллапс.

Впрыснули камфору, дали дышать кислородом.

Подышав им, Л. Н. сказал:

— Совершенно бесполезно».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

20 (7) ноября

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«7 ноября в 6 часов утра Лев Никол. скончался.

9 ноября. Что было 26-го и 27-го, не записано, а 1910 г. 28-го октября, в 5 часов утра, Лев Ник. украдкой уехал из дому с Д. П. Маковицким. Предлог его побега был будто бы, что я ночью рылась в его бумагах, а я, хотя на минуту и взошла в его кабинет, но ни одной бумаги не тронула; да и не было никаких бумаг на столе. В письме ко мне (для всего мира) предлог — роскошная жизнь и желание уйти в уединение, жить в избе, как крестьяне. Тогда зачем было выписывать дочь Сашу с ее приживалкой Варварой Михайловной?

Узнав от Саши и из письма о побеге Л. Н., я в отчаянии бросилась в пруд. Меня вытащили Саша и Булгаков, увы! Потом я пять дней ничего в рот не брала, а 31 октября в 7 1/2 часов утра получила от редакции "Русского слова" телеграмму: "Лев Никол. в Астапове заболел, 40 жара". Сын Андрей и дочь Таня — мы поехали экстренным поездом в Астапово из Тулы. До Льва Ник. меня не допустили, держали силой, запирали двери, истерзали мое сердце. 7 ноября в 6 часов утра Лев Ник. скончался. 9 ноября его хоронили в Ясной Поляне».

❧

Из книги Николая Гусева «Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого»

«Официальный бюллетень: "Ночь провел тревожно, утром 37,2, процесс в легком в прежнем состоянии, деятельность сердца внушает серьезные опасения, сознание ясно. Щуровский, Усов, Никитин, Беркенгейм, Семеновский, Маковицкий".

Официальный бюллетень: "Температура 37,9; около 2 ч. дня был припадок резкого ослабления сердечной деятельности, продолжавшийся около 20 минут. К вечеру деятельность сердца улучшилась; сознание ясно. Щуровский, Усов, Никитин, Беркенгейм, Маковицкий, Семеновский".

Позднейшее воспоминание С. Л. Толстого: "Отец метался, громко и глубоко стонал, старался привстать на постели... Раза два он говорил: «Тяжело». Дыхание, как я считал, было более пятидесяти в минуту. Не помню, когда именно он сказал: «Я пойду куда-нибудь, чтобы никто не нашел. Оставьте меня в покое». Тяжелое, даже скажу — ужасное впечатление на меня произвели его слова, которые он сказал громко, убежденным голосом, приподнявшись на кровати: «Удирать, надо удирать»".

На запрос тульского губернатора Д. Д. Кобеко тульский викарий Евдоким отвечает: "Пока постановление Св. Синода об отлучении графа Толстого от церкви не отменено, не может быть никакой речи о служении по нем панихид".

Обращаясь к дочерям, Т. произнес: "Только одно советую вам помнить: есть пропасть людей на свете, кроме Льва Толстого, а вы смотрите на одного Льва".

Официальный бюллетень: "5 утра наступило резкое ухудшение сердечной деятельности".

Последние слова Т.: "Истина... Я люблю много... Как они [вариант: все они]..."

Допущена С. А. Толстая. Лев Николаевич уже без сознания.

Позднейшее воспоминание С. Л. Толстого: "Душан Петрович первый подошел к кровати отца и закрыл ему глаза. Не помню, кто и что говорил и когда именно все ушли, кроме Никитина, Маковицкого и меня. Мы раздели покойного... Отец так мало времени болел, что не успел еще похудеть. Выражение лица было спокойное и сосредоточенное"».

❧

Из книги Александра Гольденвейзера «Вблизи Толстого»

«Д. В. Никитин говорил мне, что момент был ужасный, но он все-таки еще не теряет искру надежды, надеясь на то, что организм Л. Н. еще крепок.

Часа в три Л. Н. стало немного легче. Он даже съел маленький стаканчик овсянки с яйцом.

Третьего дня получилась на имя Л. Н. телеграмма из Оптиной пустыни от иеромонаха Иосифа с просьбой разрешить приехать.

Александра Львовна ответила, что семья Л. Н. просит его не приезжать, так как видеть Л. Н. все равно нельзя. Оказывается, старцу Иосифу было синодом предписано ехать в Астапово. Он по немощи отказался. Тогда командировали игумена...

...Сознание у Л. Н. очень ясное. Когда Г. М. Беркенгейм шепотом говорил о кефире, Л. Н. вдруг спросил:

— Откуда взяли кефир? Дайте попробовать,— и выпил немного.

Часов в десять вечера Л. Н. опять стало плохо, он начал сильно задыхаться.

Опять кислород и камфора.

Я пришел в домик. В столовой сидели доктора. Александра Львовна, все ночи почти не спавшая, тут же свалилась на диванчик и заснула мертвым сном отчаяния.

Настроение у всех нас — ужасное.

Через некоторое время Л. Н. стало несколько лучше. Часу в двенадцатом мы с Иваном Ивановичем пошли к себе немного отдохнуть.

Только что мы, наполовину раздевшись, прилегли — я еще и задремать не успел,— раздался стук. За нами прислали буфетчика: Л. Н. стало очень плохо. Было, кажется, около часу ночи.

Мы вошли в дом. Там — полная безнадежность...

...Л. Н. дышал часто и тяжело. Ужасный звук как бы от распиливания дров при каждом дыханье наполнял всю комнату. Чувствовалось веяние смерти. Я сел налево от двери в углу дивана.

Прошло довольно много времени. Софью Андреевну уже привели, и она сидела в столовой. Ввиду того, что Л. Н. на окружающее не реагировал, ее ввели в комнату, прося соблюдать осторожность. Боялись, что если Л. Н. узнает ее — это может быть роковым толчком. Жизнь висела на волоске.

Софью Андреевну ввели Усов и Щуровский. У постели поставили стул, на который она села.

Она стала шептать Л. Н. слова любви и просить прощения, крестила его. До него явно ничто не доходило.

Софья Андреевна посидела несколько минут, после чего ее убедили выйти из комнаты.

Перед приходом Софьи Андреевны Владимир Григорьевич вышел из комнаты.

Когда Софья Андреевна встала и пошла к выходу, она заметила меня на диване и стала беспокойно спрашивать:

— Кто это?

Потом она приблизилась ко мне и направила на меня свой лорнет...

…Душан Петрович взял стаканчик воды с вином и, подойдя ко Л. H., раза два довольно громко позвал его:

— Лев Николаевич! Лев Николаевич! — и потом, сказав: Овлажните ваши уста,— дал ему с ложечки воды с вином.

Л. Н. проглотил. Сознание, значит, в нем было.

Я вышел на минутку из комнаты. Пройдя через соседнюю комнату, я заглянул в следующую — крайнюю. Там поперек комнаты стояла кровать, на которой сидел Д. В. Никитин и рыдал, как ребенок... Тут же в комнате были и другие: Александра Львовна, Варвара Михайловна, Чертков, Иван Иванович.

Всякие надежды кончились.

Я вернулся к Л. Н. и сел на прежнее место. Дыханье было все так же ужасно. В груди что-то клокотало и хрипело, но вдыхать Л. Н. стал все менее и менее глубоко.

Часу в шестом Душан Петрович, войдя в комнату, постоял некоторое время, потом подошел ко мне и тихо мне сказал:

— Агония.

Немного погодя, в комнату вошли остальные. Ввели Софью Андреевну.

Дыханье становилось все поверхностнее, стало редеть. Софья Андреевна стала в головах Л. Н. и взяла руками его голову. Я взял его еще теплую руку. Дыханье стало прерываться. Остановилось...

Кто-то из докторов (кажется, Щуровский) сказал:

— Еще будет вздох.

И действительно, Л. Н. еще раз, сильнее прежнего, вздохнул, и все было кончено.

Я вышел в соседнюю комнату.

Мне на шею кинулся Душан Петрович и, крепко сжав мне руку, прошептал:

— Говори мне "ты".

Мы крепко поцеловались.

Я вышел в столовую.

Через окно в предрассветном сумраке я увидал Илью Львовича и довольно большую кучку народа, толпящуюся у дома в ожидании вестей.

Я открыл форточку и сказал:

— Скончался.

Все сняли шапки. Было 6 часов 5 минут утра».

«…Пока мы еще его одевали, Софья Андреевна, начавшая как-то вдруг говорить громко (мы все всё еще говорили шепотом), стала собирать вещи и сказала:

— Надо собрать все, а то толстовцы живо все растащат!

Она стала искать ложку, которой Л. Н. всегда ел, и, долго не находя ее, волновалась.

Она сказала при этом мне:

— Вы не думайте, Александр Борисович, что я ищу ее потому, что она серебряная. Ведь это ложка Льва Толстого!»

21 (8) ноября

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Едем, везем тело, дали нам вагон, в котором мы жили».

❧

Из книги Николая Гусева «Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого»

«Отправление поезда с телом Т. со станции Астапово на станцию Засека».

22 (9) ноября

✑

Из дневника Софьи Андреевны

«Приехали в Ясную. На Засеке пропасть народу. Поставили гроб внизу, приходили прощаться. Пропасть молодежи, депутаций. Все шли за гробом от Засеки до Ясной Поляны. Хоронили Льва Николаевича».

❧

Из книги Николая Гусева «Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого»

«Прибытие траурного поезда на станцию Засека. Гроб выносится на руках и в сопровождении многотысячной толпы, под пение "Вечной памяти" многочисленными импровизированными хорами, переносится в Ясную Поляну. Яснополянские крестьяне несут стяг с надписью: "Лев Николаевич! Память о твоем добре не умрет среди нас, осиротевших крестьян Ясной Поляны"».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

❧

Из книги Александра Гольденвейзера «Вблизи Толстого»

«Л. Н. понесли крестьяне на руках. Впереди гроба несли на длинных шестах большое полотно, на котором было написано: "Лев Николаевич, память о твоем добре не умрет среди нас, осиротевших крестьян Ясной Поляны". Пели "вечную память"...

Огромная многотысячная толпа растянулась чуть ли не во весь путь от Засеки до Ясной. Было много конных и пеших стражников и представителей местной и тульской полиции, державшихся, однако, в почтительном отдалении.

Гроб внесли в дом и поставили внизу, в бывшей библиотеке. Комната эта расположена из прихожей прямо против входной двери. Из нее есть дверь на небольшую некрытую каменную террасу, выходящую в сад. Дверь эту размазали и открыли, так как решили пустить всех, желающих поклониться праху Л. Н. Вышло очень удобно, так как впускать народ можно было через прихожую, а выпускать прямо в сад.

Гроб внесли и поставили на заранее приготовленном помосте. Крышку гроба сняли.

Л. Н. лежал, как живой. Только бороду немного испортили еще в Астапове при снятии двух масок...

...Я стоял у изголовья Л. Н. все время, пока шла толпа. Это продолжалось часа четыре-пять без перерыва. Один за одним, цепью, медленно входили, останавливались, некоторые крестились, многие кланялись земно, целовали руку, клали цветы, очень многие плакали. Были мужики, бабы, дамы, курсистки, офицеры, рабочие, даже священники...

...Внесли крышку гроба.

Я в последний раз поцеловал холодный лоб и руку Л. Н. и стал у притолоки входной двери, ожидая, пока закроют крышку гроба, чтобы до последней минуты видеть дорогое мне лицо. Двое крестьян держали наготове крышку.

В комнату вошли Софья Андреевна и дети Л. Н. и стали прощаться...

...Я посмотрел в последний раз на Л. Н. и вышел...

...Гроб вынесли сыновья и родные, и потом несли все по очереди. Пели "вечную память". В лесу было тихо...

...Владимир Григорьевич и Анна Константиновна Чертковы на похоронах не были».