«Все пространство пропитано словами»
Эрик Булатов о своем творчестве в архивном интервью Weekend
Вчера не стало Эрика Булатова. Художник ушел из жизни в парижской больнице в возрасте 92 лет. 11 лет назад, осенью 2014-го, в московском Манеже проходила его ретроспектива — в столицу привезли более 100 работ, часть которых ранее не экспонировалась в России. К ее открытию Weekend поговорил с художником о смысле русской живописи и живописи вообще. Вспоминаем этот разговор.
Эрик Булатов на фоне своей работы «Картина и зрители»
Фото: Глеб Щелкунов, Коммерсантъ
Эрик Булатов на фоне своей работы «Картина и зрители»
Фото: Глеб Щелкунов, Коммерсантъ
Про неофициальное искусство как путь
Это началось еще в школе: я любил Врубеля, которого нигде нельзя было увидеть. Потом его разрешили, а уж после смерти Сталина нам открылся целый мир запрещенного искусства. Я понял, что, если хочу быть действительно серьезным художником, я не должен зависеть от этого государства. У меня не было никаких конкретных идей насчет того, чтобы быть каким-то другим, неофициальным, я хотел быть независимым, чтобы сформироваться естественно, без посторонних ненужных требований.
Про текст в картинах
С чего начинается внутренняя оппозиция по отношению к тому искусству, которое вы видите вокруг себя? Она начинается с того, что мир, который я вижу, не похож на то, что получается на картинах, и я не могу его сделать похожим — стараюсь, делаю все как полагается, но не могу поймать, в чем дело. Сначала была иллюзия, что не получается, потому что мы не знаем современного искусства — якобы оно сделало открытия, которые и должны нам открыть глаза. Но когда я освоил это искусство, оказалось, что и оно мне ничего не дает, потому что искусство всегда точно связано со временем и местом, где оно сделано, его нельзя повторить в другое время и в другом месте. Нужно найти сейчас язык этого времени, этого момента, чтобы его выразить, никто тебе не поможет — оказалось, что в искусстве нет учителей. И вот тут мы трое — Олег Васильев, Илья Кабаков и я — обратились к зоне полуискусства, в которую мы погружены и которая презирает искусство. Для Олега это была лирическая пошлость: «Люби меня, как я тебя», «Привет из Крыма» — он с таким материалом работал. Илья работал с бюрократической бумажкой — это его знамя. А для меня этим стали железнодорожные плакаты: там соединение текста и изображения было каким-то чрезвычайно болезненным, острым. Трудно передать: какие-то плохо нарисованные, условные фигуры и слова «опасно», «осторожно», на самом деле честные слова, но связанные с бесчеловечностью общей ситуации,— контраст между безразличностью изображения и остротой текста давал очень точное ощущение нашего времени, его бюрократической бесчеловечности. Я стал обращать внимание на слова, оказалось, все пространство пропитано словами, все из слов — как их не использовать.
Фото: Эрика Булатов / из собрания Государственной Третьяковской галереи
Фото: Эрик Булатов / из собрания Sepherot Foundation, Лихтенштейн
Фото: Эрик Булатов / Из собрания Музея Искусства Авангарда
Фото: Эрик Булатов / Коллекция Екатерины и Владимира Семенихиных, Москва
Я делю слова на чужие и свои. Чужие — это слова, которые принадлежат социальному пространству, не мне: я просто обязан как-то на них реагировать, но со мной лично они никак не связываются, они возникли до меня и будут после. А мое слово — оно всегда сейчас, оно произносится мной, это не обязательно слово, которое я придумал, но я его произношу как свое.
Про визуальный образ слова
Я больше всего остерегаюсь иллюстративности: текст ни в коем случае не означает литературности. Именно визуальными средствами художник должен выразить то, что имеет сообщить. Слово имеет право на визуальный образ: оно может быть равноправным, главным и даже единственным персонажем картины. Да, я работаю со словом, но слово — не только литературная территория, изобразительное искусство тоже имеет на него право.
Фото: Эрик Булатов / Из частной коллекции, Москва
Фото: Эрик Булатов / Из собрания Музея Искусства Авангарда
Фото: Эрик Булатов / Из собрания Музея Искусства Авангарда
Важно поведение слова в пространстве картины, взаимоотношение слова с другими ее элементами. А характер шрифта — самый банальный, такой, какой мы постоянно видим вокруг себя. Это потом я понял, что советский шрифт лозунгов мы получили от наших конструктивистов, и этот шрифт налаживает мост с нашим временем, что для меня очень важно: мое дело — мосты, связи времен, стилей.
Про инсталляции
Был момент, когда я представлял себе какие-то свои картины построенными в пространстве, но это все равно были бы картины в пространстве. Я в принципе ничего построить не могу — просто по своему характеру, не мое это дело, я могу только нарисовать эскиз, проект — и все.
Про отражение настоящего в искусстве
Я сделал картину «Наше время пришло», где старался выразить, как я понимаю сегодняшнюю ситуацию: как переход из одной эпохи в другую. Но я хочу сказать, что есть принципиальное различие между мной и соц-артом или американским поп-артом, потому что это одно и то же, только материал разный. Для поп-арта и для соц-арта социальное пространство — единственная реальность, никакой другой нет и не будет.
Фото: Коммерсантъ / Александр Щербак / купить фото
Фото: Эрик Булатов / Государственная Третьяковская галерея
Поп-арт декларирует, что все остальное — чепуха и выдумки, единственное, что мы имеем,— это телевидение, газета, реклама: если в газете не написано, что идет война, значит, никакой войны нет. То же самое делает соц-арт с советской пропагандой, поэтому он к своему концу приобрел такой издевательский характер. Для меня целью, наоборот, было показать, что это социальное пространство ограничено, что из него надо выйти — не увернуться, а именно пройти сквозь него, и там, за ним, и будет настоящее пространство.
Про «Черный квадрат» Казимира Малевича
Это особое современное искусство, которое не требует рассматривания, которое можно вообще не видеть. Это трудно объяснить: «Черный квадрат» я увидел в первый раз, когда был уже совершенно сложившимся художником, на выставке «Париж—Москва» в Пушкинском музее, а влияние «Черного квадрата» я испытывал всю свою жизнь. Это потрясающе яркая идея, и она выражена, ей найден визуальный образ, и его достаточно увидеть один раз, а дальше ты можешь думать. А вот Веласкеса можно смотреть и смотреть, и чем дольше будешь смотреть, тем больше будешь находить. Это принцип классического искусства. Но сказать, что один принцип восприятия полностью отменяет другой принцип восприятия, несправедливо: и то и другое имеет полное право на существование и говорит о разнообразности возможностей искусства.
Про вовлечение зрителя в картину
Советская картина, как правило, построена принципиально непрофессионально именно в пространственном отношении. Что касается использования пространства картины для рекламы воображаемого советского счастья, то эта реклама вовсе не нуждалась в глубине, наоборот, счастье надо было вытаскивать сюда. Советские картины чаще строятся в высоком пространстве, чем в глубоком,— это скорее холуйское мировоззрение. В русской живописи — другое, там художник хочет на свое место поставить зрителя, чтобы он испытал то самое, что испытал художник, чтобы увидел, как по городу едет боярыня Морозова. За счет этого происходит вход в картину. Я и себя понимаю как зрителя своей картины, не могу отделить себя от зрителя.
Фото: Коммерсантъ / Александр Щербак / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Щербак / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Щербак / купить фото