«Ничто не возникает внезапно»

Александр Сокуров — о новом фильме, истории и ошибках

На 82-м Венецианском международном кинофестивале, завершившемся 6 сентября, Александр Сокуров представил свою новую картину «Записная книжка режиссера». В этой пятичасовой ленте о периоде с конца 1950-х по 1990-е переплетаются телевизионная хроника, советские и западные новостные сводки. Перед зрителем почти учебник истории — аудиовизуальный атлас ушедшей эпохи. Впрочем, составленный рукой одного человека — субъективный и пристрастный. И все же там легко найти себя и свои воспоминания, а также открыть новое. Фильм Сокурова не участвовал в конкурсе, однако итальянская федерация киноклубов FEDIC вручила режиссеру премию за заслуги в кинематографе.

Беседовала Татьяна Розенштайн

Как возникла идея картины?

По первому образованию я историк. Работал на телевидении. Позже окончил режиссерский факультет ВГИКа. Шел своим путем, шаг за шагом. Но во мне всегда жил интерес к истории — это часть моей натуры. А вот про политику я довольно рано понял, что она устроена цинично и нет в ней никакой тайны или какого-то особого содержания. Меня всегда привлекала человеческая жизнь в ее конкретных ситуациях. Жизнь обычного человека — как в фильмах «Александра» или «Мать и сын». Или человека у власти — как «Молох», «Телец», фильмы о Гитлере, Ленине и императоре Хирохито. Всю жизнь я собирал факты, вел дневники, делал заметки и миллионы записок. Откладывал научные статьи и докторские диссертации, которые меня заинтересовали, книги философов, чьи мысли оказали на меня наибольшее впечатление. В какой-то момент у меня сложилось ощущение, что я могу попробовать объединить их в нечто большое и показать развитие истории в период с 1957-го по 1990-е. Почему именно это время? Это были годы моей молодости и становления — я был очевидцем упомянутых в фильме событий. При этом моя картина не является документальным исследованием. Это скорее эмоциональное впечатление о последних десятилетиях советского государства, о финале социализма в России. Это мои личные, очень субъективные размышления. Я до сих пор считаю, что гибель социализма в Советском Союзе была большой трагедией, в чем-то крушением старой человеческой мечты об ином устройстве мира.

Вы, кажется, испытываете ностальгию? Какие образы того времени возвращаются к вам чаще всего?

Конечно, я чувствую ностальгию. Больше всего эмоций связано с искусством и культурой. В фильме вы услышите мои музыкальные предпочтения. Мне всегда нравились мелодичные вещи. Советская песенная культура тех лет, на мой взгляд, была грандиозной. Думаю, ни в одной другой стране мира не было такого количества блестящих композиторов, которые создали такое количество песен, как в Советском Союзе. На Западе знают «Подмосковные вечера» или «Катюшу», но советских композиторов такого уровня и способностей, которые писали эти песни, были десятки. И одновременно с фольклором и эстрадой работали такие композиторы, как Сергей Прокофьев и Дмитрий Шостакович, создававшие музыку большой формы. Вся моя любовь к той эпохе собрана в фильме — в нем много кадров из жизни простых советских людей, их будни и праздники. Мне всегда нравились лица рабочих людей. Я часто бывал на заводах, ездил в колхозы, встречался с молодежью, вел беседы.

Многие из тех новостей, которые вы цитируете в фильме, были недоступны рядовому советскому гражданину, как они стали известны вам? Например, что в 1960-е или 1970-е годы СССР импортировал пшеницу из США?

Надо сказать, что многое из того, что вы видите в фильме о Западе, в те годы было неизвестно и западному обывателю. И много чего из этой информации стало доступно в России позже. Мне открылся доступ к части этих материалов благодаря специалистам, с которыми я консультировался.

А как насчет авиакатастроф? Фильм пестрит сообщениями об этих трагедиях. Откуда интерес к ним?

Верно, и эта информация была в те времена закрытой. Доступ к документам появился только сейчас. Однако в фильме названа, может быть, десятая часть катастроф. На самом деле их было гораздо больше, как в Советском Союзе, так и в мире. Люди погибали, и это была плата за прогресс, которую отдавало человечество. Но все становится понятнее в сравнении. Например, на фоне того, сколько людей Франция потеряла в алжирской войне, потери из-за авиакатастроф кажутся уже не такими масштабными.

В «Записной книжке режиссера» много архивных кадров и городской хроники Ленинграда — почему?

Город Ленинград — мой город. Все самое тяжелое в моей судьбе произошло именно там. Я всегда наблюдал за жизнью этого места, за его историей и становлением с пронзительными и болезненными чувствами, думал о цене, которую заплатили жители города за его возникновение и существование. Я постоянно осознаю, какое огромное количество человеческих жертв было принесено ради Ленинграда—Петрограда—Санкт-Петербурга, и часто это мешает мне оценить его красоту. Петр Великий разрушил инерцию, окаменевшую русскую историю, изменил ее и приблизил к европейскому миру. Именно вокруг построенного европейцами Петербурга начала тогда вращаться жизнь России.

Ваша картина имеет особую форму — дневник режиссера. Есть ли в этом связь с дневником Федерико Феллини — и вы, и он сочетаете в фильмах реальные кадры и постановочные сцены?

Если честно, я даже не знал, что у Феллини есть такой дневник. Хотя мы все тогда жили итальянским кино, оно определяло наше дыхание. Форма моей картины действительно необычная. Это именно записная книжка, а не дневник режиссера. Я имею в виду систематические наблюдения за историей и развитием общества. Здесь я ничего не изобретал. Для кинематографа такая форма непривычна, тем более для современного, которому подобные вещи могут показаться неинтересными. В науке — физике, химии, математике — естественно существование исследования, схемы. Я сделал то же самое, только каждую страницу наполнил эмоциональным содержанием. Вообще, своей задачей в кино я вижу создание картин, которые помогают человеку понимать то, что происходит вокруг. У всего есть корни. Сегодняшние события начались не вчера. В мире вообще ничто не возникает внезапно. Это только в литературе можно написать: «вдруг человек подошел и увидел». В реальности у любого кризиса и любого конфликта есть предыстория.

1960–1970-е в вашем фильме проиллюстрированы новостной хроникой, кинофрагментами, кадрами событий на фабриках и заводах и повседневного общения. Иногда появляется Брежнев, но не слишком часто. А вот когда наступает время Горбачева, он все время в фокусе. А затем и Ельцин. Кажется, с этого момента политика выходит на первый план, хотя вы сказали, что особенно ей не интересуетесь. Можете объяснить?

Брежнева в фильме тоже достаточно, он очень долго оставался у власти, чтобы его можно было обойти стороной. Кстати сказать, Брежнев был не самым кровожадным и не самым жестоким правителем. По крайней мере, при нем все были уверены, что атомной войны не будет и что партия этого не допустит. Если помните, именно он подписал Хельсинкскую декларацию, о которой сегодняшним европейским политикам даже страшно вспоминать. А Горбачева много потому, что его много снимали. С ним связывали огромные надежды на мир. Именно в то время вывели войска из Афганистана. В разные времена народ по-разному реагирует на войны, иногда они считались необходимостью, иногда их любым способом пытались избежать. В тот период войну сильно не любили, Горбачев оказался символом мирных перемен. К сожалению, он оказался очень мягким человеком и в итоге потерял власть. А Ельцину — сколько бы его ни критиковали — пришлось очень тяжело. Давление было колоссальным, а многое зависело не только от него. Поэтому в одной из сцен я показываю его у окна, смотрящим вдаль, словно в поиске ответов на вопросы, на которые ответов не существовало.

Как вы сегодня видите левые движения и социалистов?

Я не люблю всего этого демонстративного и агрессивного — ни левых, ни правых. Если вы хотите развития народа, культуры, страны, вы никогда не будете голосовать за радикальные направления. Радикальные движения относятся небрежно к эволюционному развитию общества и государства, они действуют резко, грубо, не думая о последствиях. И это очень опасно. Возьмем Россию — социализм возник здесь практически случайно, как результат политического кризиса. Большевики были радикальными людьми. И что? В итоге ничего не получилось. Любая система должна развиваться эволюционно, изменяться постепенно. Как, скажем, принцип конвейера в промышленности: его придумали, проверили, и он начал работать. С его введением сразу стала развиваться автомобильная промышленность. С обществом дело обстоит, конечно, сложнее и требует большой осторожности. Должны быть разные политические течения, главное, чтобы не было радикализма.

Пытаетесь ли вы выявить в этом фильме некую повторяющуюся закономерность из прошлого, которая проявляется сегодня и сохранится в будущем?

Я вижу общие закономерности. И мне кажется, что весь мир к настоящему моменту попал в ловушку неразрешимых проблем. Мы продолжаем вращаться вокруг них. Ни одна из болезней века, уже диагностированных и подробно описанных в отчетах, так и не излечена. А новые недуги уже стоят на пороге. И именно это вызывает насущную обеспокоенность, а возможно, и панику относительно неспособности человечества защитить свою цивилизацию — христианскую или светскую.

Вы не раз говорили, что ваши картины должны резонировать с вашей совестью. Как вы узнаете, что фильм «звучит» в вашей душе?

Я не знаю, как реагировать на текущие события, на жизнь, но я не могу создавать на заказ. Мой единственный заказчик — моя совесть. Я делаю то, что она от меня требует, опираясь на свою интуицию и профессиональный опыт. У меня были удачные работы, а были и неудачные, и именно благодаря неудачам я учился и старался не повторять ошибок. Именно поэтому я решил вернуться к своим игровым фильмам и сделать их новые версии. Где-то нужны сокращения, где-то я изменю монтаж и поправлю цвет.

О каких фильмах речь?

Например, «Дни затмения» или «Спаси и сохрани». Да по большому счету это касается всех моих фильмов. Композиторы постоянно возвращаются к своим партитурам и что-то в них меняют. Иногда таким образом работают и писатели — выпускают новые редакции своих книг. Так, например, работал Александр Солженицын. А в кино это почти не принято — а ведь стоило бы. Надо уметь переосмысливать свой опыт. Я могу сказать себе: да, здесь я был не прав. Именно это дает возможность идти дальше и говорить с новым поколением зрителей.

Меню сайта