Писатель совсем не истерик
Юрию Трифонову 100 лет
Юрий Трифонов был первым за долгие годы серьезным советским историческим писателем. Но мерками истории он, как писал сам, «поверял современность»: именно так возник «Дом на набережной», как будто опрокинутый в прошлое. Художественное исследование проведено и в ключевом для своего времени историческом романе «Нетерпение», который переосмысливал советское представление о дореволюционной эпохе. За этот роман Трифонов был номинирован на Нобелевскую премию по литературе — и выдвинул его Генрих Бёлль. Weekend к 100-летию со дня рождения автора 28 августа размышляет о том, какую реальность и какими методами задокументировал писатель.
Юрий Трифонов в Серебряном Бору, 1979
Фото: из архива Ольги Трифоновой
Юрий Трифонов в Серебряном Бору, 1979
Фото: из архива Ольги Трифоновой
Трифонов писал о том, что переживал он сам. По советским меркам вполне успешный писатель, он остался все равно «автором для интеллигенции»: самый свободный из «подцензурной» литературы. Тиражи его произведений никогда не преодолевали отметки в несколько десятков тысяч экземпляров, но раскупались с необыкновенной скоростью. За первую же свою повесть «Студенты» он получил Сталинскую премию — за которой сразу же последовал донос. И это, конечно, тоже примета истории. С Домом на набережной связано и обращение к теме репрессий, тоже не слишком часто встречавшееся в советской литературе. Детство Трифонова до ареста его родителей — расстрела отца и ссылки матери — было вполне благополучным, но задним числом в его текстах о 1930-х все равно прочитывается ощущение грядущей беды.
Юрий Трифонов, конец 1930-х годов
Фото: из архива Ольги Трифоновой
Юрий Трифонов, конец 1930-х годов
Фото: из архива Ольги Трифоновой
Критики и литературоведы почти единодушны в том, что главной «актуальной» темой творчества Трифонова была судьба интеллигента эпохи застоя, чей духовный кризис он диагностировал столь же точно, сколь и деликатно. Это во многом так, но еще важнее, что он не давал готового ответа на вопрос, что делать думающему советскому человеку. При этом его герои не оторваны от действительности, и, мягко иронизируя над ними, Трифонов создает портрет интеллигента в быту. Как он сам горько шутил: «Я пишу о смерти — мне говорят, что я пишу о быте». Эффект узнавания был таким сильным, что многие современники невольно подражали героям Трифонова.
Фото: Вячеслав Афонин / РИА Новости
Фото: Михаил Озерский / РИА Новости
И это при том, что многие герои «городской прозы» Трифонова словно обречены на бездействие: никто из них не может сделать чего-то, как им кажется, (на)стоящего. Высказывая осторожное недовольство советской властью, они не превращаются в диссидентов — но при этом будто живут «без идеала», к чему была внимательна официозная критика того времени. Сравнение с историей напрашивается. В «Доме на набережной» — с его жителями 1930-х, у которых есть желание и силы что-то менять, а главное, те самые идеалы. В «Нетерпении» — с народовольцами, которые решают ускорить ход истории. Это удивительная и редкая для советской прозы работа исторической памяти.
Фото: Анатолий Гаранин / РИА НОВОСТИ
Фото: PhotoXpress
Трифонов в буквальном смысле возвращал имена и фамилии репрессированных — и писал в том числе об их семьях. Это было, пожалуй, самым живым обращением к истории: двадцатые-тридцатые годы вдруг становились ближе и понятнее. Даже если Трифонов пытался таким образом наполнить смыслом эпоху застоя, работа исторической мысли была самоценна. Современная критика часто противопоставляла городскую прозу «московских повестей» Трифонова деревенской. Но дело сложнее: город, который стал одним из символов советской жизни, вдруг оказывался хранителем исторической памяти: и Дом на набережной, и питерская решетка Михайловского сада, где был смертельно ранен Александр II Освободитель.
Юрий Трифонов с женой Ольгой
Фото: из архива Ольги Трифоновой
Юрий Трифонов с женой Ольгой
Фото: из архива Ольги Трифоновой
Одна из самых недооцененных страниц биографии Трифонова — спортивная журналистика. Он освещал Олимпийские игры в Риме, Гренобле и Инсбруке и написал сотни очерков о спорте. Далеко не все из них известны и собраны: к примеру, он был автором, возможно, первого иностранного текста о Мухаммеде Али — тогда, в 1960 году, на триумфальной для него римской Олимпиаде, еще Кассиусе Клее,— опубликованном в посвященном играм специальном бюллетене.
Юрий Трифонов на площади Навона, Рим, 1978
Фото: из архива Ольги Трифоновой
Юрий Трифонов на площади Навона, Рим, 1978
Фото: из архива Ольги Трифоновой
Трифонов не раз сотрудничал с историками. В исторических романах для него важно проследить «времен связующую нить», где она порвалась, а где ее сплели заново. При этом и писатель — альтер эго автора, и историк терзаемы схожими предчувствиями и словно пытаются ответить на вопрос о «терпении». Творчество Трифонова близко к особой циклизации: между романами есть неявные связи, их цепкая непрерывность перебрасывалась от народников и народовольцев к революции, а вслед за ней — к репрессиям. При этом Трифонов был далек от мысли об историческом фатализме: его персонажам важно для начала понять историю и ее наследие. Если для «официальных» писателей история служила поводом для гордости и желания поставить советских людей в один ряд с предками-героями, то для Трифонова — далеко не изжитая историческая травма.