Счастье для всех недаром

Писатель Шамиль Идиатуллин — об Аркадии Стругацком

К столетию автора его коллега и начальник регионального отдела “Ъ” рассказывает, кем для него был и остался юбиляр.

«Купил <книжный> шкаф за 1300 руб. и 150 р. за перевозку. Вот и всё. Мне больше нечего желать в материальном смысле» — это дневниковая запись от 19 октября 1958 года. Сделал ее уже состоявшийся 33-летний семьянин, отставной офицер-дальневосточник, работающий редактором сразу в двух столичных издательствах и третий год живущий с женой и двумя дочерьми за ширмой, перегородившей кабинет в квартире тестя. Он уже написал две книжки в соавторстве. Сочиненный на пару с армейским приятелем приключенческий памфлет про жертв испытания американской водородной бомбы только что вышел в Детгизе. Там же полтора года томилась вторая повесть, суровая фантастическая, про самоубийственную разведку месторождений Венеры, написанная вместе с младшим братом. Рассказ братьев про инопланетян в таджикских горах уже вышел в журнале — пусть и свирепо порезанным.

Автора дневника звали Аркадием, брата — Борисом. Ничего не желать Стругацких давно выучила судьба.

Определялась она преимущественно советской властью. Та не только воспитала из юных пионеров сперва преданных сталинцев, а потом пылких ленинцев, грезящих светлым будущим, и не только поощряла их первые литературные опыты публикациями и бронзовой премией Минпроса РСФСР за лучшую книгу о науке и технике для школьников. Вообще, без советской власти вряд ли возможно было само рождение братьев, как и брак их родителей — еврея-комиссара и дочери русского купца.

Власть пыталась зачистить то, что создала — отвлекаясь, правда, в последний момент. В этот скрипт вписывается многое: исключение отца из партии за «притупление политической бдительности» в 1937 году — от трагического развития событий спасло чудо и быстрый переезд, рытье окопов на линии обороны Ленинграда — там Аркадий, как он сам признавался лишь 40 лет спустя, «убил своего первого фашиста», блокадные зимы, чудовищно организованная эвакуация, которая убила отца и две трети пассажиров холодной теплушки — но Аркадия лишь отправила на три месяца в госпиталь, призыв в 17 лет и сразу в пехотное училище, выпускники которого в 1943 году не могли надеяться на длительную карьеру, но Аркадия перевели в институт военных переводчиков, 12 лет в казармах и гарнизонах, исключение из комсомола в разгар борьбы с космополитами, однако не за фамилию или внешность, из-за которых чуть раньше не прошел собеседование на физфак его брат Борис, а за моральное разложение — роман с женой сослуживца, вскоре ставшей, впрочем, женой самого Аркадия, демобилизация, условия которой обрекали на малоденежную бумажную работу в конторе технического перевода, и, конечно, лютое искреннее неприятие издательскими чиновниками и их кураторами текстов Стругацких.

Тексты эти выглядели дерзкими и хлесткими, показывали то, что не положено, так, как не принято, были не по-нашему захватывающими и опасно живыми. Тексты сперва переписывали, потом резали, потом не рекомендовали к печати. Премия за дебютную книжку так и осталась единственной государственной наградой, которой была отмечена 35-летняя литературная работа братьев, принесшая стране миллионы рублей и долларов: уже к 1970-м Стругацкие вошли в число самых переводимых советских писателей, при этом казна забирала себе до трех четвертей валютных гонораров. А на русском их книги выходили все реже и все дальше от Москвы: в Баку, Кишиневе, Фрунзе и Риге.

К тому времени Стругацкие создали сперва новый язык, потом новую литературу, потом новый класс читателей, совершенно непохожий на тот, что был до сих пор. Новый читатель был умен, весел, эмпатичен, сенсорно голоден, бешено талантлив и предан Стругацким, в честь которых называл астероиды и детей — первенец Владимира Высоцкого получил имя в честь старшего из братьев. Этот читатель поверил: теплый яркий Полдень непременно настанет, если каждый будет помнить, что главное в жизни — найти любовь, друга и работу, и всегда быть с ними, и драться за них, и не щадить ради них себя.

Вместо Полдня наступил застой. Негласный запрет на Стругацких лишь обострил общеизвестные эстетические разногласия читающего класса с советской властью.

Мои в том числе. Причем я малость напоминал героиню иронического стишка тех лет про маленькую девочку: «Я не видала Ленина, но я его люблю». Я не читал Стругацких, потому что их новых книг не издавали, а старые вышли до того, как в моем городе началось наполнение библиотек, общих и личных,— но я предчувствовал, что они мне понравятся. Ведь их вводил в свои книжки любимый Владислав Крапивин — то как Струницких, то как Саргацких, и они поминались в каждой фантастической викторине журнала «Уральский следопыт». Но найти какой угодно текст Стругацких мне не удавалось страшно долго. Пока сжалившийся одноклассник не подарил привезенный от бабушки убитый томик со «Стажерами» и «Вторым нашествием марсиан». Это было счастье. Продленного — до сих пор — действия. Как обещала другая ироническая песенка того же периода, предчувствия меня не обманули.

Запись Аркадия Стругацкого про шкаф я прочитал несколько лет назад со снисходительным сочувствием. Сам-то я к тому времени почти полностью переключился на электронные книги, а бумажные потихонечку вывозил на дачу. Домашние стеллажи давно не вмещали книг, которые десятилетиями были заметной статьей моих расходов.

Первые студенческие накопления я потратил на бакинское и фрунзенское издания Стругацких. Накопления от зарплаты я извел, естественно, на первое полное собрание Стругацких. Книжные гонорары позволили мне докупать дорогущие тома черновиков и писем Стругацких, выпускавшиеся коллекционными тиражами. Первый существенный гонорар за прозу — в которой читатели и критики усмотрели, конечно, влияние Стругацких — я пустил на покупку возмутительно дорогого 33-томного полного собрания сочинений, дневников и писем.

Старые издания я вывозил на дачу — драгоценные конволюты и выдирки из журналов вообще выкинул, дебил. А потом привозил обратно — обнаружив, что жить без многих из них, в том числе фрунзенского и бакинского издания, грустновато.

Тем временем издатели 33-томника объявили о подготовке то ли 10, то ли 20 дополнительных томов.

К столетию Аркадия Стругацкого я купил пять новых стеллажей — имея в виду в том числе и гонорар за материал, который вы сейчас читаете.

Мне есть чего желать в материальном смысле.

Меню сайта