К успеху шел
10 лиц художника Ильи Машкова
У одного из самых многоликих художников русского авангарда и лидера объединения «Бубновый валет» — Ильи Машкова — была творческая константа: он ничего не делал вполсилы и в полчувства. Его живопись до краев наполнена буйными цветами, вкусами, запахами. Менялся стиль, но интенсивное любование плодами земной жизни оставалось — и в ранних примитивистских опытах, и на этапе фовизма, и позднее — в соцреализме. Убедиться в этом можно на большой ретроспективе художника «Авангард. Китч. Классика» в Третьяковской галерее до 26 октября.
Как, не утрачивая буйства красок, из бунтаря-авангардиста Илья Машков постепенно превратился в живого классика советской живописи? И какие роли он примерял на этом пути?
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Третьяковская галерея
Лавочник — Дизайнер
Машков был стопроцентным выходцем из народа. Родился в станице Михайловская на берегу Волги (сейчас это — Волгоградская область) в семье мелких торговцев. Возможно, и это подтверждает богатырское телосложение художника, его предки были донскими казаками. Сам он, старший из девяти детей в семье, окончил три класса приходской школы и в 11 лет был отдан «в люди», помогать лавочнику. Будущий художник, по его же словам, люто ненавидел эту работу, зато не упускал возможности нарисовать вывеску для магазина или рекламный плакат. А их ему, видя его умения, заказывали все чаще. Из этого первого художественного опыта Машков забрал в свой будущий живописный стиль яркую декоративность.
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Екатеринбургский музей изобразительных искусств
Детство Машкова случилось довольно бедным и голодным. Работая мальчиком на побегушках в лавках, он постоянно видел подносы с изобилием еды, но не мог ничего пробовать. Это отчасти объясняет мечту о восхитительных яствах, которая чувствуется почти во всех его натюрмортах. До конца жизни художник Машков воспевал пищу в разных сочетаниях и видах. Она у него и предмет культа, и близкий друг. И выглядит очень убедительно, так что голодным на его выставку лучше не ходить.
Однажды учитель Борисоглебской гимназии Николай Евсеев увидел рекламные плакаты юного Машкова и спросил, не думает ли тот об обучении живописи. «А разве этому учатся?» — удивился юноша. Так начался его путь в большое искусство.
Фото: Предоставлено Третьяковской галереей
Фото: Коммерсантъ / Глеб Щелкунов / купить фото
Ученик — Бунтарь
В 19 лет Машков отправился покорять столицу и в этом преуспел. Он был принят в Московское училище живописи, ваяния и зодчества (МУЖВЗ), и его учителями там стали мэтры — Леонид Пастернак, Абрам Архипов, Алексей Корин. Источником вдохновения служили собрания Третьяковской галереи и Румянцевского музея. Машков осваивал классические техники настолько бойко, что в 1902 году удостоился премии Сергея Третьякова. Проблема была только в том, что классики ему было категорически недостаточно.
Глядя на картины Анри Матисса в коллекции Сергея Щукина, Илья Машков тоже хотел экспериментировать с цветом, играть в преувеличение и заглядывать в примитивизм. В училище от него тем временем требовали следования утвержденным живописным стилям без смелых отступлений. Особенно на классах обнаженной женской натуры, которые в программу включили всего пятью годами раньше. До этого в России художникам в жанре ню позировали только мужчины, женскую натуру писали по памяти или с изображений статуй. Машков принялся писать женские тела контрастными цветовыми пятнами. И своим демаршем, конечно, серьезно возмутил учителей.
Фото: Курская областная картинная галерея имени А. А. Дейнеки
Фото: Государственный Русский музей
В 1904 году Машков покинул училище — не получив диплом — и открыл собственную частную школу живописи в новенькой мастерской в переулках Мясницкой улицы. Преподавать позвал приятелей-однокурсников — Михаила Ларионова и Наталью Гончарову. Плата за обучение у Машкова была одной из самых высоких в Москве, и все же спрос среди абитуриентов МУЖВЗ рос как на дрожжах. В числе его учеников были замечены, например, будущие авангардисты Роберт Фальк и Владимир Татлин.
Как Илье Машкову, бедному студенту из многодетной семьи без высшего образования, удалось с нуля выстроить успешный образовательный бизнес в Москве, до сих пор неясно. По одной из версий, арендовать мастерскую и сделать стартовые инвестиции помогла первая жена художника — наследница фамилии состоятельных итальянцев София Аренцвари. Как бы то ни было, дела у школы живописи Машкова быстро пошли в гору.
Фото: Саратовский художественный музей имени А. Н. Радищева
Фото: Вятский художественный музей им. В. М. и А. М. Васнецовых
Фото: Третьяковская галерея
Это позволило ему на полгода отправиться в путешествие по Европе. Художник прокатился по Франции, Англии, Германии, Испании и Италии. Главное, что он привез из этого турне,— восхищение Полем Сезанном и его методом перевода телесных ощущений в цветоформы. С этим настроем Илья Машков возобновил учебу в МУЖВЗ на курсе Константина Коровина и Валентина Серова. Жизнелюбивому Коровину диковатые творческие опыты ученика нравились — вместе они тестировали их в жанрах ню и натюрморта. Консервативный Серов высказывался резко против фовизма. В итоге в 1910 году Машкова отчислили. И формально закончить обучение ему удалось только после Февральской революции 1917 года.
Сезаннист — Валет
Еще до отъезда в Европу Илья Машков познакомился со своим будущим лучшим другом и сообщником по фовистским опытам — художником Петром Кончаловским. Общего у крестьянского сына и представителя дворянской творческой династии было немного, но их объединяла одна на двоих уверенность в том, что по-старому на живопись смотреть больше нельзя.
Это мнение разделяли тогда многие живописцы. Например, Аристарх Лентулов, экспериментировавшие с неопримитивизмом Михаил Ларионов и Наталья Гончарова (как раз их в 1910-м критик Александр Бенуа назвал авангардистами — художниками, слишком безапелляционно порвавшими с классическими догмами в живописи). Все пятеро плюс начинающий футурист Давид Бурлюк встретились все в той же студии-школе Машкова, чтобы запланировать выставку нового искусства в противовес туманной метафоричности символизма и устаревшей классике.
«Купальщицы», 1911
Фото: Частная коллекция
«Купальщицы», 1911
Фото: Частная коллекция
Собравшиеся под брендом «Бубновый валет» на экспозиции 1910 года не признавали никакой эстетической иерархии, предпочитали глубокие контрастные цвета и простоту форм лубка. Черты фовизма Матисса они находили прямо на улице — в лавочных вывесках и расписных подносах. Картежное название, которое вызывало ассоциации с нарушителями закона и плутовской молодостью, придумал Ларионов — почти как издевательство над высоким стилем объединения символистов «Голубая роза». «Нам хотелось своей живописью разгромить весь мертво написанный мир…» — объяснял Машков. Выставка была попыткой впустить в искусство реальную жизнь, которую художники видели вокруг себя, которой жили сами и которую чувствовали. Стремление казалось довольно смелым и провокационным — критики не скупились на эпитеты, оценивая работы: «сумасшедший дом», «безобразная мешанина», «жалкое юродство».
«Смотришь и ужасаешься: рыжий войлок на голове, проваленные щеки, опухший ярко-лиловый нос, кровавое пятно вместо рта и зеленые круги вокруг мертвых глаз… И это портрет одной очень красивой в натуре барышни»,— писал Владимир Гиляровский в газете «Голос Москвы».
Фото: Третьяковская галерея
Фото: Третьяковская галерея
Таких портретов было в избытке у Ильи Машкова, который сам их называл «пугачами». Ему и досталось больше всех критики на первой выставке «Бубнового валета» в 1910-м. «В смысле ругани — я самый знаменитый»,— вспоминал художник. Его натурщиц называли «избитыми и размалеванными», а его — «дикарем, который радуется еде, будто впервые ее увидел». Но больше всего Машкова осуждали за полотно «Автопортрет и портрет Петра Кончаловского», которое стало живописным манифестом выставки и символом нового движения в искусстве. На картине, в стилистике раннего Сезанна, почти обнаженные художники с прекрасными мускулистыми телами отдыхают в окружении предметов своего интереса — музыкальных инструментов, спортивных снарядов и книг об искусстве (одна из них с надписью «Сезанн» — реверанс французскому гению, на творчество которого тогда ориентировался Машков). Не так себе представляла образ творца публика начала XX века. Соединение искусства с чем-то телесным, простым и жизненным было настоящей «пощечиной общественному вкусу» — и именно так через два года свой манифест «Бубнового валета» назвал Давид Бурлюк.
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Третьяковская галерея
Правда, хорошие отзывы о выставке тоже были. Казимир Малевич назвал ее «первым бушующим вулканом на поляне векового почивания изобразительного искусства». А поэт и художник Максимилиан Волошин отметил, что «на “Бубновом валете” много вещей “pour épater”, много наивных подражаний, но вместе с тем — много действительной талантливости и “веселого ремесла”, а главное — молодости».
Эпатаж, конечно, стал частью кода раннего русского авангарда, но за ним стояли мастерство рисунка, точность мазка, очень глубокое и впервые совершенно свободное чувство цвета. Абсолютной победой и признанием таланта Машкова стала покупка Иваном Морозовым его «Синих слив» в 1910 году на Парижском салоне. Посоветовали коллекционеру приобрести это полотно Анри Матисс и когда-то отчисливший автора из училища Валентин Серов.
Фото: Коммерсантъ / Глеб Щелкунов / купить фото
Фото: Предоставлено Третьяковской галереей
Мастер Возрождения — Адепт революции
Илья Машков вместе с Петром Кончаловским, в отличие от ушедших почти сразу после первой выставки Ларионова и Гончаровой, оставался верен «Бубновому валету» до 1914 года. Прилежно участвовал в каждом показе, сражался в диспутах и исполнял роль секретаря. Между этими делами второй раз женился — на ученице своей школы Елене Федоровой. Продал Третьяковской галерее пару натюрмортов и встретил революцию почетным членом объединения «Мир искусства».
Все это время он продолжал свои синестетические, то есть вызывающие сразу несколько сенсорных ощущений одновременно, опыты с живописными композициями из яств всех цветов и форм: собирал их в круговые узоры, как на жостовских подносах, сочетал по цветам. За эту практику Машкова часто считают талантливым, но импульсивным колористом, рандомно радующимся красоте жизненной плоти. Но это только одна из его творческих сторон. Помимо цветных эмоций, у Машкова была теория, которой он следовал от начала и до конца.
Фото: Переславль-Залесскии? гос. историко-архитектурныи? и художественныи? музеи?-заповедник
Фото: Государственный музей искусств Казахстана имени А. Кастеева
Художник самонадеянно считал себя продолжателем традиций Возрождения. Он был уверен, что из искусства ничего не исчезает, а лишь меняет форму и продолжается. Поэтому свои съедобные композиции он рассматривал не только как привет Сезанну, но и как версию 2.0 фламандского натюрморта. Это чувство преемничества принесло ему немало проблем, но и обеспечило уверенность в себе на все времена.
После Октябрьской революции Машков со свойственной ему энергией принялся преобразовывать альма-матер, Московское училище живописи, ваяния и зодчества, в Свободные художественные мастерские (будущий Вхутемас). Свой класс он устроил по принципу мастерских Раннего Ренессанса: творец — он сам — во главе, ученики — подмастерья, образ жизни — коммуна. Да, Машков обязывал своих студентов сообща заниматься не только этюдами, но и ремеслами, и бытовыми вопросами, а еще — приветствовалась жизнь прямо в мастерской, как в Средневековье. Это было очень созвучно принципам социализма и практично в условиях военного коммунизма с его дефицитами — жилья и еды. И может, благодаря этому мастерская Машкова продолжала работать даже в самые голодные дни 1920-х.
Возможно, мэтр также отыгрывался за свое детство «в людях» и служении, но скорее надеялся на статус титана следующего, советского Возрождения. Себя он мыслил если не Сезанном, то как минимум Тицианом — учил восприятию колорита на уровне первичных ощущений, конструированию зрительных ощущений. Например, мог сильно ругаться, если ученики с натуры писали предметы разной фактуры однообразно. В таких случаях учитель стучал по ним и спрашивал: «если можно услышать разницу звучаний, то почему ее нельзя увидеть?» И как ему, синестетику, было объяснить, что не всем это видно?
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Киевский национальный музей русского искусства
Для очередного «крестового похода» по наведению всеобщего блага Илья Машков выбрал родную станицу Михайловскую на Волге. В 1930-х он отправился туда самопровозглашенным революционно-ренессансным гением для «налаживания культурной работы». У местных жителей в то время и без живописи хватало проблем, появление Машкова с его инициативами восприняли как кару свыше.
Особенно когда к тяготящим колхозным обязанностям добавлялись поручения вроде строительства высокого деревянного помоста — взобравшись на него, художник планировал писать живописную панораму станицы. А Машков не жалел сил на продвижение искусства в массы: открыл в церкви дом культуры имени себя, организовывал кружки рисования, закупал для них материалы, проводил лекции с добровольно-принудительным посещением. Машков был так уверен в себе и в светлом будущем, что искренне не понимал, почему станичники противятся своему счастью и его широким жестам. А те саботировали уроки, разворовывали краски и даже разок пальнули в воздух, чтобы припугнуть неуемного титана. Он отвечал на подобное весьма неприятными письмами куда следует: жаловался на «кулацких агентов и других вредных элементов как в городе Урюпинске, так и в хуторе Михайловском». Добавляя, что «установить, кто именно персонально это такие люди, для точности и пользы дела при желании вышеперечисленные органы могут выяснить в кратчайшие сроки сами».
Фото: Волгоградский музей изобразительных искусств им. И.И. Машкова
Фото: Волгоградский музей изобразительных искусств им. И.И. Машкова
Фото: Коллекция Инны Баженовой
В 1934 году художник наконец покинул малую родину — хутор вздохнул с облегчением. Несмотря на все разногласия с местными жителями, Машков увез с собой из Михайловского портреты счастливых и пышущих здоровьем колхозниц на сборе урожая. В разгар голода в Поволжье это выглядело игнорированием реальности, но чего-то подобного от него и ждали.
Соцреалист — Классик
Революции Илья Машков радовался как ребенок: наконец с опостылевшими живописными нормами прошлого века можно было распрощаться. А новые его вполне устраивали. Следующее десятилетие он встретил на подъеме: руководил московским отделением «Мира искусства», выставлялся с бывшими бубнововалетцами, стал членом Академии наук и в третий раз женился — снова на своей ученице Марии Даниловой.
Бенефис наступил в 1924 году после создания триптиха «Снедь московская»: «Хлебы», «Мясо, дичь» и «Фрукты». Это были все те же любимые Машковым полные цвета и формы гедонистические натюрморты, но в контексте времени они выглядят пророческим прощанием с едой, которая в скором времени и правда исчезла с полок. Художнику, старательно симпатизировавшему режиму, такое авансом разрешали и с радостью отправляли его работы выставляться за рубеж. В тот год картины Машкова экспонировались на Выставке русского искусства в США и Италии, на 14-й Международной выставке искусств в Венеции.
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Но авансы нужно было отрабатывать. От мэтра, который через год вступил в Ассоциацию художников революционной России (АХРР), ждали большой революционной картины. За вдохновением он отправляется в «турне по советским республикам» — в Крым, в Грузию и Армению. Южные виды стали под его кистью светлыми, вполне себе импрессионистскими пленэрами, а третья жена и ее сестра — моделями для гурзуфского оммажа купальщицам Анри Матисса и Анри Мангена. Он, конечно, рапортует картинами о том, как хорошо в стране советской жить и как хорошо отдыхается в ее здравницах колхозникам и ударникам производства. Но все же на революционное панно эти опыты не тянут. Разговоры о склонности Машкова к формализму звучали все чаще, хотя пока и тихие. А ему тем временем — в ожидании программного шедевра — назначили пожизненную персональную пенсию.
Фото: Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан
Фото: Волгоградский музей изобразительных искусств им. И.И. Машкова
В 1934 году, после своего просветительского «крестового похода» в родную станицу, Илья Машков все-таки выдал нечто похожее под названием «Привет XVII съезду ВКП(б)». Бюстики революционных вождей — Ленина, Сталина и Маркса — в цветочных венках и игривых вишенках сегодня смотрятся как абсолютный постмодернизм с хорошей долей иронии. Но Машков не имел в виду ничего такого — он просто исполнил революционную тему в своем коронном жанре натюрморта с круговыми композициями, как на жостовском подносе. Следом в 1936 году подоспели два варианта «Советских хлебов» — темный и светлый — мегаломанские хлебобулочные композиции со сдобным гербом Советского Союза. Хотя некоторые элементы на этих картинах — вроде фруктового рога изобилия и пряника-паровоза — визуализировались как плод фантазии художника, большая часть была выпечена специально по заказу Машкова и написана им с натуры. Кое-что собственноручно приготовила его жена. Этот хлебобулочный сталинский ампир должен был демонстрировать многообразие и мощь советской пищевой промышленности на выставке «Индустрия социализма» в 1937 году. Подступала эпоха репрессий, магазины не могли похвастаться и половиной такого ассортимента, выставку отложили на два года, но в итоге «Советские хлебы» Машкова все-таки предстали миру во всей своей декоративности, граничащей с китчем. И мир оценил творчество мастера высоко.
Фото: Волгоградский музей изобразительных искусств им. И.И. Машкова
Фото: Волгоградский музей изобразительных искусств им. И.И. Машкова
Фото: Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан
Его картины и до этого успешно выставлялись и продавались в галереях Лондона, Парижа, Вены. Но после 1936 года случилось абсолютное международное признание. В 1937-м на международной выставке в Париже его «Портрет красного партизана А.Е. Торшина» был награжден золотой медалью. Двумя годами позже Машкова премировали «За выдающийся вклад в мировое искусство» на выставке, организованной корпорацией IBM в Нью-Йорке.
Фото: Центральный музей Вооружённых сил, Москва
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Пермская художественная галерея
После всех этих побед мэтр успокоился и удалился на дачу в подмосковное Абрамцево писать любимые, уже в основном ягодные натюрморты. Мазок стал не такой размашистый, цвет смягчился, но овальные тарелки нет-нет да мелькали на картинах, отсылая к подносам времен молодости. Теперь его натюрморты и впрямь напоминали фламандские композиции. Но не мрачноватые ванитас о бренности жизни, а манифестирующие ее красоту малинки и ананасы со звучным синтезом формы и цвета.
От дачной жизни Машкова отвлекла Великая Отечественная. В годы войны он писал портреты солдат и врачей в Лефортовском госпитале. И до победы над фашизмом не дожил год. Но ушел победителем — как и хотел, живым классиком советского Ренессанса, который может вписать любимые хлеба и фрукты с запомнившихся с детства подносов в абсолютно любое время и контекст.
«Портрет И.И. Машкова», год неизвестен
Фото: Частная коллекция
«Портрет И.И. Машкова», год неизвестен
Фото: Частная коллекция