Жизнь на несколько биографий
В Череповце показывают этюды Василия Верещагина
В дом семьи на родине мастера привезли его работы из собрания Третьяковской галереи. Почти три десятка полотен, отражающих увиденное и воспринятое Верещагиным в Средней Азии, Индии и Китае. Бесстрашный репортер, бравый военный или охотник до перемены мест — кем на самом деле был художник, не любивший, когда его называли баталистом?
«Побежденные. Панихида», 1878–1879
Фото: Третьяковская галерея
«Побежденные. Панихида», 1878–1879
Фото: Третьяковская галерея
Верещагин исколесил весь мир и в поездках часто рисковал жизнью. Его притягивали вспыхивавшие в разных точках мира конфликты, а созданные им там картины превращались в свидетельства очевидца — вроде современных репортажей из горячих точек. Верещагин не был кабинетным художником. Язвительный критик Александр Бенуа даже утверждал, что «Верещагин никогда не был художником» и заслуга его перед искусством «равняется нулю», признавал при этом его талант «храброго, до безумия неустрашимого репортера», «холодного, бездушного и бессердечного протоколиста». И все же его работы, несмотря на «фотографичность», вызывали ажиотаж в России и за рубежом. Одни именовали его пророком, другие обвиняли в искажении истории. А он опять срывался в очередной поход и не знал, вернется ли домой.
«Его внешность говорила о большой физической силе»
Сам Верещагин вспоминал, что был слабым, болезненным и застенчивым ребенком. Однако ему удалось воспитать себя. В зрелые годы художник жил по строгому расписанию, вставал в шесть утра, регулярно делал гимнастику, прекрасно плавал и держался в седле. Его сын, тоже Василий, восхищенно писал об отце: «Вся его внешность говорила о большой физической силе». И это были не пустые слова. Верещагин-младший описывал курьезный случай, произошедший в США в 1901 году. Художник, чья популярность росла как на дрожжах, готовился к открытию выставки в Чикаго. Внезапно к нему в гости пожаловали два незнакомца и принялись настоятельно обещать, что обеспечат теплый прием публики. Естественно, за хороший гонорар. Предложение больше напоминало шантаж, и художник отказался. Завязалась драка, из которой художник вышел победителем — правда, с огромной шишкой на лбу.
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Родители Верещагина считали рисование чем-то несерьезным и готовили сына к военной карьере. Василий с блеском окончил Морской кадетский корпус в Петербурге, но поспешил выйти в отставку. Рассказывают, что он долго искал причину, чтобы обосновать свое намерение в рапорте. И ему посоветовали сослаться на морскую болезнь, что он и сделал, и следом осуществил свою мечту — поступил в Императорскую академию художеств.
Но военное прошлое не отпускало. Его тянуло в далекие края и не страшила полная опасностей жизнь. В 1868 году Верещагин прошел боевое крещение: вместе с русским гарнизоном участвовал в обороне Самаркандской крепости — и получил орден Святого Георгия 4-й степени. В 1877-м, узнав о начале русско-турецкой войны, он поспешил присоединиться к действующей армии. Причем, как писал Верещагин-младший об отце, «с войной он знакомился не как художник, прикомандированный к одному из штабов и наблюдающий сражение с безопасного расстояния, а сам участвовал в боях и кавалерийских набегах, перенес ранение».
Фото: Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Жизнь художника тогда и правда чуть не оборвала турецкая пуля. Василий Верещагин участвовал в атаке миноносца «Шутка» на вражеский пароход-фрегат на Дунае и попал под обстрел. Художник потом вспоминал, что вдруг ощутил удар по бедру — словно обухом. «Поднявшись после удара, я все время стоял по-прежнему, но, чувствуя какую-то неловкость в правой ноге, стал ощупывать больное место: вижу, штаны разорваны в двух местах... Так вот что значит рана. Как это просто! Прежде я думал, что это гораздо сложнее!» Сгоряча он «не чувствовал ни боли, ни усталости», и лишь пройдя около километра повис на плечах матросов.
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственный Русский музей
«Полотна как тяжелые кошмары горячки»
Верещагин, как ни странно, не любил, когда его называли баталистом, и считал, что его талант куда шире. И все же он совершил революцию в русской батальной живописи — пусть и не намеренно. До Верещагина, отмечал Бенуа, все батальные картины «изображали шикарные парады и маневры, среди которых мчался на великолепном коне фельдмаршал со свитой... в очень умеренном количестве и непременно в красивых позах были разбросаны pro forma несколько чистеньких убитых… такие картины и картинищи были всегда исполнены в той сладенькой манере, которую занесли к нам во времена Николая Первого». В литературе, по мнению Бенуа, порочную практику искоренил Лев Толстой, а вслед за ним, уже в живописи,— Василий Верещагин.
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Чего стоит гора черепов на его «Апофеозе войны». Или его «Шипка-Шейново. Скобелев под Шипкой». Дерзкий, шальной молодой генерал Михаил Скобелев, в чьем корпусе оказался Верещагин, быстро стал его близким другом. Хотя художник, смеясь, вспоминал, как во время совместных прогулок по Бухаресту «немного совестился его товарищества: встречным барыням, особенно хорошеньким, он показывал язык!» И в то же время этот «бравый из бравых» рвался в бой и завидовал Верещагину, когда тот получил ранение. На картине художник изобразил Скобелева идущим в атаку. Рядом написал себя, и это — единственный автопортрет Верещагина. Впрочем, передний план получился совсем не парадным — множество бездыханных тел, вмерзших в землю.
«Апофеоз войны», 1871
Фото: Государственная Третьяковская галерея
«Апофеоз войны», 1871
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Не всем нравился такой подход: художника часто критиковали. Бенуа утверждал: «Эти полотна действовали как тяжелые кошмары горячки». Сам Верещагин вспоминал: «Один весьма известный прусский генерал советовал императору Александру II приказать сжечь все мои военные картины как имеющие самое пагубное влияние». А по словам сына художника, «фельдмаршал Мольтке, побывав на выставке картин Верещагина в Берлине в 1882 году, отдал приказ, воспрещающий чинам германской армии посещать эту выставку».
«Тоже король»
Верещагин любил точность в деталях. Ему нужно было все увидеть собственными глазами. Он поднимался на высоту несколько тысяч метров над уровнем моря, чтобы написать рассвет в Гималаях: «Я неделями мерз в горах, карауля ясное утро, чтоб горы не были покрыты тучами. И дождался. Увидел!» Он объездил всю Среднюю Азию и оставил заметки о том, что непривычно европейскому глазу. О нищенстве, которое «сильно развито и хорошо организовано». О тяжелом положении женщины, чья судьба «в Средней Азии, говоря вообще, еще печальнее судьбы ее сестры в более западных странах, каковы Персия, Турция и другие». О страдающих опиумоедах, похожих скорее «на скелет, чем на живого человека». Наконец, о восточных базарах, по которым художник бродил, прицениваясь и присматриваясь «и к товарам, и к физиономиям самих продающих». Верещагин написал большую серию работ, посвященных Туркестану, и отказывался продавать их по отдельности — хотел, чтобы все они попали в одни руки. В итоге серию в 1874-м приобрел Павел Третьяков, заплатив 92 тысячи рублей серебром.
«Гималайский пони», 1875
Фото: Государственная Третьяковская галерея
«Гималайский пони», 1875
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Дом-музей семьи Верещагиных восстановлен в 1990-е. Дом принадлежал отцу художника, предводителю местного дворянства. Василий Верещагин родился в 1842-м и провел тут детские годы с братьями и сестрой. Сейчас здесь в постоянной экспозиции — предметы быта, принадлежавшие семье или относящиеся ко времени жизни здесь художника, отпечатки его работ. А в рамках временной выставки, которая продлится до 1 ноября, в музей привезли этюды восточной серии из собрания Государственной Третьяковской галереи.
В Череповце представлены 29 работ, созданных Василием Верещагиным в ходе путешествий по Средней Азии, Индии и Китаю, в том числе «Статуя Вишну в храме Индры в Эллоре» (1874), «Буддийский храм в Дарджилинге. Сикким» (1875), «Три главные божества в буддийском монастыре Чингачелинг в Сиккиме» (1875). На полотнах — храмовая архитектура Индии и Тибета, сцены кочевой жизни, образы буддийских лам, факиров, горные пейзажи и элементы восточного быта. Почти все работы — в оригинальных рамах XIX века. Выставка организована при поддержке компании «Северсталь» и фонда «Доброта Севера».
Неутомимый странник Верещагин добрался до самых отдаленных уголков планеты вроде Японии и Филиппин. Из Страны восходящего солнца Верещагин привез множество сувениров: не только нэцкэ, вышивки и веера, но и… трехпудовый камень из японского сада, на котором росли «две карликовые сосенки». В дороге они погибли, но композиция все равно выглядела изящно, поэтому художник поставил скалу в мастерской.
Японцев Верещагин считал трудолюбивым народом, проникнутым «чувством поклонения изящному». А вот в Америке, по его словам, царила беспрерывная «погоня за наживой». Тем не менее в США ему тоже понравилось: он от души хвалил местное вино, а еще радовался отсутствию бюрократии. Но удивлялся наивности молодой, бодрой нации: «Один весьма приличный господин, говоривший искренно и серьезно, выразился в беседе со мной так: "Мы, американцы, высоко ценим ваши работы, г. Верещагин; мы любим все грандиозное: большие картины, большой картофель…"» В целом художника принимали тепло. Он вспоминал, как получил за статью, опубликованную в бостонском журнале «Друг юношества», 250 долларов, то есть 500 рублей,— крупную по тем временам сумму. Подобные гонорары платили ВИП-персонам вроде румынской королевы. «На мой вопрос, почему же и мне, любезно ответили: "Потому что вы тоже король"».
«Продажа ребенка-невольника», 1872
Фото: Государственная Третьяковская галерея
«Продажа ребенка-невольника», 1872
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Ставший звездой по обе стороны Атлантики, Верещагин общался со многими выдающимися людьми своего времени. Томас Эдисон поразил его тем, что ставил «слащавого, банального французского художника Бугро... выше Рафаэля, Рембрандта и других старых мастеров» и сказал, «что за одну картину этого художника можно дать двадцать Рафаэлей». Будущий президент США Теодор Рузвельт запомнился ему отзывчивостью: он помогал Верещагину собирать материал на Кубе, куда тот приехал, чтобы писать картину на сюжет испано-американской войны. А вот Дюма-сын показался высокомерным и избалованным — правда, к России он в целом относился неплохо, поскольку был женат на русской.
«Шинтоистский храм в Никко», 1903
Фото: Государственный Русский музей
«Шинтоистский храм в Никко», 1903
Фото: Государственный Русский музей
«У меня собаки злые»
Свои «пестрые и кровавые» картины, как отзывался о них Александр Бенуа, Верещагин умел выгодно подавать. Вот как вспоминал об этом тот же Бенуа: «Выставки эти, устроенные в комнатах без дневного света, увешанных странными чужеземными предметами и уставленных тропическими растениями, производили ужасный, непреодолимый эффект. Нам ясно помнится, как толпилась перед ярко освещенными электричеством громадными картинами непроницаемая, все растущая масса народа».
Для создания нужной атмосферы Верещагин также использовал музыку. Например, он захотел, чтобы на выставке в США звучали русские мелодии,— и так познакомился со своей будущей второй женой, молодой пианисткой Лидией Андреевской. (Первой его спутницей была немка Елизавета Фишер.)
«Последний привал», 1877–1878
Фото: Пермская государственная художественная галерея
«Последний привал», 1877–1878
Фото: Пермская государственная художественная галерея
Парадоксально, но успех не приносил художнику финансовой стабильности. Траты на бесконечные экспедиции превышали его заработки. К тому же порой он становился жертвой мошенников. Например, в Америке Верещагин передал антрепренеру картины без письменного договора — и тот их нагло присвоил. И если бы не Министерство императорского двора, вовремя купившее серию об Отечественной войне 1812 года за 100 тысяч рублей, Верещагин оказался бы в больших долгах.
Во втором браке художнику захотелось оседлой жизни. Он купил участок к югу от Москвы, за Серпуховской заставой, у деревни Нижние Котлы, построил там дом и поселился с женой и детьми. Жила семья уединенно и гостей не слишком жаловала. Исключение делали лишь для родственников и ближайших друзей. Даже великому князю Владимиру Александровичу, президенту Академии художеств, в визите отказали. Сын живописца вспоминал: «...великий князь заявил: "А я все же приеду!" Рассерженный отец резко ответил: "А ко мне не попадете! У меня собаки злые"».
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Верещагин-младший объяснял, что отец не хотел тратить драгоценное время на пустопорожнюю болтовню. Он исступленно работал, чтобы затем отправиться на край света за новыми впечатлениями. В 1904 году, когда началась Русско-японская война, Верещагин, которому шел 62-й год, не вытерпел и уехал на Дальний Восток, как настоящий фронтовой репортер.
«Факир», 1876
Фото: Государственная Третьяковская галерея
«Факир», 1876
Фото: Государственная Третьяковская галерея
Однако случилась трагедия: 13 апреля флагманский броненосец «Петропавловск», на борту которого находился художник, подорвался на мине в двух милях от берега. Погибли более 600 человек, спасти удалось лишь 80 — Верещагина среди выживших не оказалось. За секунду до взрыва его видели рядом с адмиралом Степаном Макаровым на мостике — он зарисовывал панораму сражения. А спасшийся при крушении сигнальщик Бочков рассказал: «Был у нас на корабле старичок, красивый, с белой бородой, все что-то в книжку записывал, стоя на палубе. Вероятно, утонул. Добрый был». Тело Верещагина так и не нашли: Желтое море приняло неутомимого путника и стало его последним пристанищем.
Мемориальный дом-музей Верещагиных, Череповец, улица Социалистическая, 22, до 1 ноября.