Запечатанный воздух
Японские семейные тайны Сахалина
На только что завершившейся Международной ярмарке интеллектуальной литературы «non/fictio№ весна» была представлена книга для детей «Осколок Карафуто». Ее автор Елена Голованова по просьбе «Ъ-Weekend» рассказала для взрослых, что осталось на полях и за кадром.
Ульяна Агбан. Иллюстрация из книги «Осколок Карафуто», 2025
Фото: Поляндрия
Ульяна Агбан. Иллюстрация из книги «Осколок Карафуто», 2025
Фото: Поляндрия
Однажды в Тюмени в витрине чайной я увидела необычные, явно пожившие чашки. Под ними была подпись «Японский антикварный фарфор, начало ХХ века». Я спросила, каким образом в тюменскую чайную попали такие раритеты. И мне рассказали: эти чашки, как трюфели, «происходят» из земли, их раскапывают на Сахалине.
С 1905 по 1945 год юг Сахалина принадлежал Японии и назывался префектурой Карафуто. В 1945-м в результате победы в Советско-японской войне Сахалин полностью отошел СССР, и обосновавшихся на острове японцев стали переселять по другую сторону новой границы. На сборы давали 24 часа, взять с собой можно было не больше 100 кг вещей. И многие закапывали свое имущество, в основном посуду, в лесах или по берегам — старались запомнить место, надеялись когда-нибудь вернуться. Подобных «кладов» в сахалинской земле так много, что они продолжают выходить на поверхность вот уже 80 лет. Но если в 1960–1970-е предметы японского обихода — керамика, стекло, инструменты — были привычной частью сахалинского быта и мальчишки меняли полные банки карафутянских монет на жвачки, то теперь остров охватила настоящая «карафутянская лихорадка», энтузиасты перекапывают леса лопатами в поисках артефактов того периода.
Кое-где океан пришел раньше копателей: вода размыла берег, унесла спрятанные вещи в свои глубины и теперь иногда возвращает их, выбрасывает на берег осколки — на острове их называют «слезы Карафуто». Черепки, которые 50 лет назад никому даром не были нужны, теперь тоже пущены в ход — из них делают украшения: подвески, броши, сережки.
Эта история зацепила меня, и однажды, когда мы встретились с моей японской подругой Мики и сели пить кофе, я поделилась с ней своим знанием. Вдруг Мики вздохнула и сказала: «Наверное, и наше там где-нибудь до сих пор закопано». Оказалось, это буквально история ее семьи: Микиного папу с родителями в 10-летнем возрасте именно так депортировали с Сахалина на Хоккайдо.
Елена Голованова. «Осколок Карафуто», иллюстрации Ульяны Агбан. «Поляндрия», 2025
Фото: Поляндрия
Елена Голованова. «Осколок Карафуто», иллюстрации Ульяны Агбан. «Поляндрия», 2025
Фото: Поляндрия
Папа любил рассказывать Мики о детстве на Сахалине. Ее дед по отцу инженер, строил в непроходимых лесах на острове железную дорогу, даже выучил некоторые русские слова — некоторое время в Южно-Сахалинске (папа называл город Тоёхара) соседствовали японцы и русские. У Микиного папы не было горечи — только счастливые картинки из детства, и он всю жизнь мечтал вернуться на Сахалин, чтобы просто увидеть остров еще раз. Мики обещала его свозить, но не успела. Почему не успела, сокрушается она, ведь паромы между ним и Хоккайдо всегда исправно ходили?
Чем больше я слушала ее, тем больше все это напоминало мне уже мою семейную историю. Мою бабушку Люсю Москвину с ее мамой в 1937 году в такие же 24 часа выслали из Москвы в Самарканд. Бабушке тогда было семь лет, но она и по сей день помнит, что в Узбекистане ее мама, как и все переселенцы, целыми днями работала на фабрике, а маленькая Люся была предоставлена сама себе. Весной она любила залезать на крышу глинобитного домика на улице Шерабадской, где они жили, потому что там наверху распускались алые маки. И как-то раз ножницы, припасенные, чтобы срезать букет, и лежавшие в кармане, пропороли ей бок. Так вот она тоже всегда мечтала вернуться посмотреть хоть одним глазком на город, где прошла часть ее детства. И однажды я отправилась туда вместо нее, нашла Шерабадскую улицу и привезла бабушке фотографии и сюзане (вышитое шелком покрывало.— W). Закрыла гештальт.
«Осколок Карафуто» — книжка из тех, где каждая строчка вмещает в себя абзац, а абзац — страницу. В ней два временных пласта и две героини: японская девочка Аяко, которая вместе с родителями в 1945 году оказывается вынуждена покинуть Сахалин, и русская девочка Мариша, которая живет на острове сейчас. Невероятным образом (но, как известно, жизнь подкидывает и не такие сюжеты) они оказываются связаны друг с другом при помощи того самого осколка карафутянской чашки.
Фото: Поляндрия
Фото: Поляндрия
Моя книга — детская, но несомненно дает повод к разговору о взрослом и о важном: о времени, о поворотах судьбы, иногда довольно горьких, о памяти. Мне нравится читать такие книги своему сыну — с надеждой, что они незримо — вода камень точит — учат его чувствовать и понимать других людей. Как автору, мне нравится работать с реальным историческим материалом — дает о себе знать журналистский опыт, очевидно. Я из тех авторов и читателей, для которых лучшие приключения таит в себе прошлое.
Про то же в определенном смысле и моя предыдущая книга «Триста тысяч узелков. Как я прочитал ковер» («Поляндрия», 2024) — нон-фикшен о том, как и зачем делают ковры. И большая приключенческая повесть «1248» про то же. Действие в ней происходит в XIII веке в разных городах на Великом шелковом пути — там есть караван-сараи, состязания певцов-ашугов, персидский поэт Руми, шаманы, загадочные пропажи и убийства, столпотворение на улицах Тебриза, Самарры, Мараги и Багдада. «1248» получила премию имени Крапивина в 2024 году и сейчас готовится к печати.
Как известно, большую часть времени работы над произведением любой писатель проводит, не водя ручкой по бумаге, а размышляя. Текст, основанный на реальных событиях, требует особенно скрупулезной подготовки — вдохновляясь на «Осколок Карафуто», я прочитала про Сахалин все, до чего смогла дотянуться,— от одноименных произведений Антона Чехова и Эдуарда Веркина до сказок коренных народов. Сидела в архивах, слушала лекции об освоении Сахалина в эпоху Карафуто. (Из этого вроде бы следует, что я серьезный детский автор, не про заек, но, как назло, заяц в этой истории тоже есть.)
Собственно написание текста для детской книги занимает не слишком много времени, но есть еще иллюстрации. Художница Ульяна Агбан рисовала наш «Осколок Карафуто» полтора года!
Фото: Поляндрия
Фото: Поляндрия
А еще любопытно наблюдать, как память переплавляет опыт в истории. Издательство «Поляндрия» во избежание неточностей пригласило посмотреть текст Дмитрия Коваленина, известного литератора и переводчика Харуки Мураками. Когда «Охота на овец» только вышла, мы с Ковалениным несколько раз пересекались в одной компании, где-то вокруг легендарного московского кафе «ОГИ». Он рассказывал про свое детство в Южно-Сахалинске, про то, как океан приносил фантики с иероглифами и другие непонятные штуки с соседнего Хоккайдо, и как благодаря этому у него появилось желание выучить японский. Все то же случается и с моей русской героиней Маришей — правда, я не уверена, что Коваленин узнал в ней себя.
Мариша видит на берегу кухтыль — стеклянный шар-поплавок, какими пользовались 100 лет назад здесь японские рыбаки. Это еще один символ Сахалина, довольно редкая и ценная находка. Кухтыли иногда выбрасывает на берег во время штормов, и в них запечатан воздух Карафуто. Я воображаю себе, что воспоминания и истории запечатаны герметично в нашей памяти, как этот воздух Карафуто, и дрейфуют где-то в безвременье. Но иногда их «выбрасывает» на берег — и тогда нам остается только бережно подобрать их и извлечь их содержимое на свет.